СЛОВАРЬ

ЖАДНОСТЬ

– жажд-ность, – от жаждать, алкать – то же, что алчность;
– видимо, когда-то – вообще способность желания (желать – «жадать»; смотри ст. «Желание»).

• Жадность – ненасытность. А ненасытность – от неспособности усвоения: жадному все не впрок.

• Жадность – самая пошлая форма страстности.

ЖАЛКОСТЬ

– вызывающее жалость;
– вызывающее жалость, как последняя степень непрестижного, не «comme il faut» – презираемая слабость.

• Для человека злого, всякая слабость презираема, всякая – жалкость. Это злой унаследовал от дикого, – верившего в правоту силы.

• Ничтожество ценностей – вот единственная слабость, достойная не сочувствия, а презрения. Да и то сказать – презрения здесь достойна сама эта слабость, но не проявивший ее человек: ведь, в принципе, человек может быть лучше того, во что он верит. (Иначе, каких-то эпох человечество просто не пережило бы...)

• Неумение признать себя побежденным, когда всем другим это уже очевидно, в борьбе за свою долю благополучия – жалкость сугубая: либо смешная, либо возмутительная, похожая на бунт. В этом пункте дикарь жесток особенно. – Но как по-настоящему жалок упоенный своим благополучием!

• Можно было бы сказать, что мещанин – создание жалкое, если бы сама идея жалкости не была, по преимуществу, мещанской.

• По сути, жалкость ничтожного человека должна бы возрастать с его самоуверенностью. Но тех, для кого «жалкость» – страшнейшее из определений, убеждает в значимости именно самоуверенность. Нахальство, говорят, второе счастье...

• Жалкими бывают претензии, но не уверенность. – Амбиции убеждают – либо в силе, либо в жалкости: тот самый «один шаг»...

• Смешное – синоним жалкого... Здесь в скобках следовало бы поставить два-три восклицательных знака: подумать только – не печальное! Не горькое! Ну как бы мы разъяснили инопланетянину, что нашей человеческой массе проявления слабости противны – или смешны?

• Бессильное тем самым и бесправно. «Качать права» – убеждать в своем праве на то, чего не хватило сил просто взять – занятие презираемое, «жалкость».

• Что такое, для толпы, «смешное»? – Непохожее. Тогда как вся сила человека толпы в его неотличимости. Вот и выходит, что смешное – самая презираемая слабость.

• Чуждые ценности – если только не представляют опасности – смешны.

• ...И даже, смешное – это хуже, чем просто жалкое. Человек жалок и не замечает этого, – смешно! Жалкость в квадрате...

ЖАЛОСТЬ

– страдание чужим страданием, «эмпатия». Непосредственное проявление чувства самоценности чужой жизни (всякой жизни) – самоценности, являющейся единственным и достаточным обоснованием «золотого правила». Поистине, «нравственное чувство», –

но есть и другие смыслы –

– снисходительность более благополучного к менее благополучному – расположенная или презрительная;
– задетая жадность (жалость о потере).

• Сочувствие спасает снисходительность от того, чтобы та была унизительной – зато снисходительность компрометирует само сочувствие. – Есть жалость и есть жалость.

• В том, что собой являет наша жалость, обнаруживается все достоинство одних и все ничтожество других – именно ничтожество, – тех как раз, кто в жалости снисходит. Человек достойный ощущает беду другого скорее, как его пьедестал...

• «Нуждаешься в жалости – изволь быть жалким»!.. Но если кто и бывает жалок, такого найдешь среди тех, кто в жалости не нуждается.

• ...Болит не то место, где у другого рана, не тело, – болит душа. Души хватает на всех.

• Основная способность жалости – воображение. При условии доброжелательности, разумеется.

• «Кто не пережил этого, никогда не поймет...» – Ну, это просто – «знать и испытать – вещи разные». А вообще, уж кому свойственно такое понимание, понимает в принципе все. Понимает иной раз даже больше того, чем кто-то способен и испытать. И даже чем способен испытать сам: в представлении, чего-то нельзя пережить, на практике, оказывается – можно...

• Может и правда жалость – это боль о нашей общей подверженности боли? – Но уж только не о том, как в это верят умы плоские, что и сам боишься испытать такую же: напротив, будь ты один застрахован от несчастья, жалость к несчастному стала бы непереносимой! Куда реальнее та же участь, что и погибшего, грозит его соседям по окопу – и все же им страшней было бы потерять своего молодого друга в мирное время, скажем, в больнице... Другое дело, что редко у кого достает воображения понимать такую боль, которая самому не грозит, – отсюда, видимо, и разбираемая идея.

• Что сострадаешь чужой беде лишь потому, что она напоминает о возможности такой же с тобою самим – чепуха. Напротив, только то иной раз и может хоть как-то утешить, что, представишь: в конце концов, самое худшее произойдет и со мною («все там будем»)!

• Мы жалеем попавшего в беду не потому, что воображаем на его месте себя, а потому, что можем вообразить себя на его месте... Безжалостным этого не понять!

• Зачем человек жалеет? – Тайна сия неразрешима, потому что нет самой тайны: кто жалеет, а кто и нет.
Зачем надо жалеть? – Почему не спросить того, кто в этом нуждается? Тогда ответ будет совершенно очевиден. Притом, в такой нужде может оказаться любой.

• По эгоизму своему люди полагают, будто каждый делает добровольно лишь то, что любит делать. Если такие проведают, что вы совершили что-то из жалости – они решат, что, значит, это вам так нравится – жалеть, и постараются предоставить вам такую возможность; развлечь, например, раздирающими душу рассказами...

• Черствым, обычно, нравится все вызывающее жалость: сказывается потребность в остроте. (Искусство, как будто, чуть не целиком специализировалось на обслуживании этой потребности черствых!) – Черствость же некоторых – напротив, кажется не-допусканием до себя жалости, которая им будто бы слишком непереносима.

• Лучшее лекарство от жалости – помощь делом; хорошо, если она возможна. Но выбрать для себя дело, требующее жалости – это уж или подвиг, или... или...

• Лучшее средство утолить жалость находит совесть. Но она же и не дает уберечься от этой заразы.

• Эгоизм и жалость встречаются вместе, в одном человеке; и даже, жалость эгоиста бывает особо острой – он-то знает цену боли... Но мирно жалость и эгоизм, ясно, не уживаются, а рождает их брак, обычнее всего, уродов, а то и чудовищ...

• По шкале человечности, совесть выше стыда, а жалость выше и совести.

• Совесть не то чтобы всегда права – но она независима и неподкупна, и в этом ее первое и величайшее достоинство. Точно таким же достоинством обладает жалость: ее не переубедит ничто, даже сама нравственность!

• Основание автономии подлинной морали – не в особом кодексе, который она исповедует, а в этих двух чувствах, всегда остающихся равными самим себе, какой бы авторитет не пытался их оспорить, – совести и жалости.

• Человечность – способность к жалости. Так что даже жалеющий себя – уже будто бы человечен... Тогда как бесчеловечность, бывает, сквозит даже и в героизме, в самопожертвовании...

• Когда дурной человек попадает в беду и его становится жалко, мы даже не вполне неправы в этом чувстве: пока он жалуется, он волей-неволей расстается с идеей правоты силы и благополучия – становится на позиции человечности.

• Нравственность – это предпочтение интересам каждого интересов некоего неопределенного целого, – настолько неопределенного, что и неясно, чьих же, собственно, интересов. – В этом смысле суждение Ницше, что сострадательность вредна – сугубо нравственно!

• Жалость, точно, отбирает силы, тянет назад... Но только – зачем и силы, и что у нас впереди, если никого и ничего не стоит жалеть?

• «Долг сострадания» – невозможная вещь! «Долг чувства»! – Но вот долг ставить себя на место другого, долг воображения – это точно...

• Жалость, если и «аффект», то и, конечно, «добродетель», – поскольку не существует без добровольной работы души – работы воображения. (Впрочем, раз ступив на эту опасную стезю, перестаешь быть над воображением властен, оно – мучит, крутится само, оно – снова – «аффект»...)

• Между прочим: состраданию нет дела до того, есть ли оно добро или зло. («Пусть правая рука не знает, что делает левая» – отчасти и об этом.)

• Сострадание – не добродетель. Или, скорее, сама добродетель: если оно есть, добродетелей и не нужно.

• Жалость – единственное нравственное чувство, достойное этого названия; все прочие – скорее страх.

• Жалость вполне асоциальна; не знает она ни целей, ни идеалов, ни иерархий. Так что в чем-то асоциальна и доброта. И даже добро.

• Жалость в мораль не вписывается, она морали только мешает. Вопрос морали – вопрос о достоинствах и заслугах, – о том, что может и должно быть взвешиваемо, – процедура, жалости незнакомая.
(Кто-то, может, и не стоит сострадания, – самому состраданию об этом ничего не известно, – но нам легче в этом случае от сострадания отвлекаться.)

• Смысл жалости в том, что она безусловна: сама свой закон. Скажем, изрекающий: «надо жалеть людей, а не животных» – говорит так, будто не знает, что такое жалость. «Надо», в применении к ней, не годится.

• Как у одних жалость к животным – сама сентиментальность, упражнение в чувствительности на мелком предмете, – так у других в ней сказывается вся абсолютность – безусловность и безмасштабность – этого чувства.
Жалость к животным – проба на саму эту способность, – способность сострадания.

• «Аморальная жалость»? Бывает. – «Безжалостная мораль»? Редко бывает иначе!

• Беды – раны, а жалость – если травма должна осложниться еще и этим – это фермент, не дающий крови сворачиваться и образовывать корку...

• От жалости так же немыслимо избавляться, как от несчастной любви. Должно зажить, зарубцеваться само.

• Жалость – это о ценности, не о цене. – Не умею выразиться понятнее. – К ней не подберешь равнозначного удовольствия, способного утешить...

• Сострадание, если не живее, то – некоторым образом – абсолютнее страдания: оно не позволяет себе катарсиса... Не можешь утешиться, потому что главное – не в тебе.

• Жалость – то, что Христос называл любовью. Неэгоистическая половина любви.

• Дикарь жалеет, если любит. Цивильному же человеку удивительно и неприятно обнаружить в себе вдруг, что пожалел меньше того, кого меньше любил... А уж если ненавидел кого, и с тем случится несчастье – какой на душе осадок!

• Одни люди жалеют, если любят, другим, пожалев, трудно не полюбить. – Так к умершему – чувствуешь уж не жалость, а любовь: какую-то абсолютную необходимость того, чтобы он существовал.

• ...Может быть потому, что отсутствие непосредственного чувства жалости в религиозных людях видеть наиболее неприятно – от них ведь только и слышишь, что о добре, тут их признанная монополия – в них это отсутствие особенно заметно. (Впрочем, что жалости делать с авторитаризмом? А ведь религиозный дух – дух авторитарный. Потребность обосновать жалость какою-то высшей силой – не от того, ясно, что она сильна сама по себе.)

• Религиозный человек будто спрашивает себя – с чего бы я стал кого-то жалеть? – и находит ответ: ради Бога... Но человек попросту добрый скорее исполнится жалости ко всему живущему, если в светлые загробные перспективы не поверит...

• Для одних жалость – сострадание, – страдание за другого; для кого-то, все равно – лишь за себя (но это другая жалость). Жалко кого-то, поскольку он что-то для тебя значит и этому, с его бедой, что-то может угрожать. Чуть ли не то же, что ущерб собственности.

• «Тебе что, жалко?» – «Жалко» тут в смысле: жадничаешь. Вопрос сугубо имущественный. Подумать только: жалость и жадность явно когда-то значили одно и то же!

• Для кого жалость – жадность, для того нет будто бы разницы между живым и неживым. Или, точнее, живым и реальным такой ощущает одного себя, а все прочее, вне его – только вещи, доставляющие ему удовольствия или неприятности; все только приобретения или потери. «Единственный и его собственность»...
(«Ты – все, что у меня осталось...» Каково? – Впрочем, оно может только звучит так дико, смысл же, скажем, такой: забота о тебе – единственное, что меня поддерживает. Что-нибудь в этом роде.)

• Жалость – жадность; жалость – отдача...

ЖАНР

– искусство чего-либо (рассказа, песни и т.п.);
– особое значение: «жанровые сцены» – сцены обихода.

• ...То есть, жанр – это и есть искусство, а искусство вообще – понятие, объединяющее нечто едва ли не разнородное.
Но если и понимать жанр все-таки как отпрыск некоего пра-искусства – разным жанрам следует сторониться друг друга, в смешении жанров есть что-то от кровосмешения. Когда-то искусство было цельно, являло собой мистерию или шаманизм, богослужение; ностальгия по искусству-мистерии родила идею синтеза искусств, чуть не столетие гипнотизировавшую умы – но и эта идея благополучно устарела, как простая мода, и явное опять стало явным, – старые мехи для нового вина не годятся. Когда-то все искусства не различались в шаманизме, теперь у каждого жанра этот шаманизм – свой собственный.
(Искусства, являющие собою привычный синтез разных искусств – кажутся менее, а не более значительными. Поэзия и музыка по отдельности выше, чем опера, а прибавь к ним еще танец – и вовсе получится оперетта. И ничего Вагнер, Ницше, Штейнер, Кандинский с этим не поделали...)

• Как бы дик ни был тот или иной существующий жанр, ни один из них никогда не умрет, как не может умереть в человеке ничего, родившееся не из каких-то насущных задач, а из коренящихся в его природе потребностей. – Не умерла даже ода: и ее питает своя потребность...

• Коль скоро возникли жанры – из разных нужд, а не просто прихотей, ломать законы жанра – дело рисковое.

• Смешение жанров разрушает иллюзию: исключает возможность нашей абсолютной самоотдачи произведению. Если автор пошел на это – значит, сам он отнюдь не жил в нем, сам ему не отдавался – был не искренен. Жанр возникает из потребности – и манипуляции с жанрами заставляют подозревать, что такой потребностью у автора была лишь демонстрация своих возможностей, – до которых, собственно, нам нет никакого дела. Нас интересует личность автора, да, – но не его персона.

• Границы жанра – контуры того особого мира, в который нам предлагается погрузиться, до самозабвения. Искусство – это искусство созидания таких миров.

• «Почему такое влияние – и у такой легковесной вещи?» – Да только потому лишь, что – «все жанры хороши, кроме скучного»...

• ...Все жанры хороши, кроме нечестного.

ЖАРГОН

– язык посвященных, изобретаемый с целью – избежать общедоступности (сленг, офеньский); освоиться с необщедоступными истинами (научный).

• Жаргон вреден потому и постольку, что им щеголяют: в обычной речи человек непрерывно ищет из многих слов максимально точное, а тут, напротив, пытается заменить максимальное число слов одним приблизительным, – словцом жаргонным.

• Обеднять словарь – обеднять мысль, и, надо сказать, научный жаргон при неразумном употреблении способен на это зло перед общечеловеческим словарем, и интеллектом соответственно, в степени не меньшей, чем жаргон уличный.

• Разумна ли опала на иноязычные слова? – Правило здесь получается простое, даже слишком: они обогащают язык, если без них трудно обойтись, и обедняют, если обойтись без них легко. Употребляют ли их в видах большей точности, или, напротив, не желая ее добиваться.

• ...Минимум философского жаргона. Задача философии – обрести чувствуемые истины в языке. Решение этой задачи сомнительно, если ради нее приходится изобретать особый язык.

• (Слово, годное лишь в одном-единственном контексте – это уж музыка, что ли. Суть слова, суть знака – в его воспроизводимости. Давайте верить – хоть оно и не всегда верно, но верно гораздо чаще, чем нам кажется – что «на все есть слово», и не изощряться в изобретании слов. Говорить, а не музицировать.)

• От истины, конечно, не убудет, если она не откроется всем и каждому. Пусть существует научный жаргон, тем более, что без него нельзя. Но философские-то истины – истины обиходные! Не всем и не каждому охота и под силу их для себя выяснять, но кому охота – должен иметь возможность осмыслять их в обиходных же словах.

• ...Впрочем, уже просто культурная речь для кого-то – темный жаргон.

ЖЕЛАНИЕ

– заявляющее нам о себе естество; сознаваемая или чувствуемая – то и другое истинно или ложно – потребность; то же, что влечение;
– то же, что воля, – поставленная цель.

• Желания – это элементы одного желания, – желания жить.

• Без воли естества – нет и возвышенных волений.

• Суетные желания – тоже от естества: нашего стадного естества. Естественность, из которой человеку естественно вырастать.

• Желать – «жадать», по Далю; человек, умеющий многого и напряженно желать, выходит – «жадный». Ныне «жадность» употребляют лишь в смысле «имущественная»; но какая-то зависимость между той и другой жадностью, видимо, есть. – Жадность: либо страстность, либо взамен страстности.
(Между прочим, и правда – жадность будто бы усугубляется с возрастом: с ослаблением желаний. В чем-то их убыло, а в этом, значит, прибывает.)

• ...Видишь, как иные одаренные люди обрастают собственностью. И видишь других одаренных, которым, и именно по мере их одаренности, она все безразличней. – Первые, видимо, умеют желать многого. А вторые умеют желать сильно – того, чего стоит желать.

• ...Это не аскетизм, не воображайте. Это – страстность!

• Служить своим желаниям: служить тому, что, по сути, всего лишь служит нам. – Занятие эгоиста; опустошающее занятие. В конце концов, служить желаниям – значит обязательно прийти к тому, чтобы себе их изобретать. Уныло!

• Опустошение – отсутствие желаний, а не возможностей; получается, опустошение и пресыщенность – одно и то же; кто, удовлетворяя свои желания, идет в направлении хоть и недостижимого, но все-таки счастья, кто – ко вполне реальному опустошению.

• Желание – сигнал того, что в чем-то нуждаешься; отреагировал, как надо – и порядок, и забудь. Что же касается счастья, то, получив возможность удовлетворять желания, только и узнаешь, годишься ты для него или нет.

• Не жалуйтесь на то, что все у вас есть, а счастья нет: это вы жалуетесь на собственную духовную немощь... И не потому, чтобы иметь все – и значило счастье, а потому как раз, что немыслимо было так заблуждаться. И что человек просто обязан быть счастлив, если ничто ему не мешает таким быть; правда, последнее тоже немыслимо...

• Желания и удовлетворение желаний: счастливая жизнь – возможность их динамического равновесия.

• Не к удовлетворению желаний надо стремиться, а к достижению целей. Желания возникнут новые, эта стезя – в «дурную бесконечность», – а достойные дела пребудут всегда.
...Хотя, надо сказать – ложное желание – это именно ложная цель. Так что, стремясь к цели, пытайтесь понять себя – чего же вы, собственно, желаете.

• Ложные желания – от ума. То есть от глупости.

• Ложное желание – не то, которое неисполнимо, а то, которое исполнившись, приносит разочарование. – Так что у кого-то все желания – ложные.

• «Он не знает, чего хочет». Плохо. Но кто знает о себе это всегда точно – «пусть первый бросит в него камень».

• ...Этот не знает, чего хочет. А этот, напротив, знает: хочет «стать человеком», то есть, главное, научиться хотеть того, чего не хочет.

• Все желания оправданны, но не все бывают верно поняты, и не все справедливы.

• «Хочу»: «я хочу»; «нужно»: «мне нужно». Но это еще не значит – не обязательно значит – «продолжаю хотеть, хотя и осознаю, что хочу этим вреда другому». Вреда другому ведь тоже – я не хочу!

• «Разве желание есть пройдет, если убедишься, что раздобыть еду можно лишь преступлением?..» – Смотря каким преступлением, – а то и кусок в горле застрянет. Так что желание и корысть – отнюдь не синонимы, как полагают эгоисты.

• В желаниях мы оказываемся, обычно, более эгоистичны, чем в своих установках. Но бывает и наоборот! Сколько людей из принципа хуже – собственного естества!

• ...А уж если быть точным, желания наши вообще невменяемы. Моральный смысл, положительный или отрицательный, они обретают, когда мы возводим их в ранг целей. Ссылаться на их естественную корыстность – маленькая хитрость тех, кто прикрывает этим бессовестность своих установок.

• «...Чего, подумав, не сделаешь.» – «Думать» же – это «взвешивать»; а «взвешиваются» здесь – желания. – Значит, не так обстоит дело, что с одной стороны у нас желания, а с другой ум, который, обуздывая естество, вынуждает нас фальшивить, – нет: ум только прозревает за первыми и непосредственными желаниями иные, и не менее реальные. Помогает естеству!

• Нельзя научиться желать или не желать, и не нужно. Но нужно учиться понимать, – пойми и посмотри, не пожелаешь ли, не расхочешь ли того, чего не хотел или так хотел раньше.

• Желания не управляемы, но направляемы.

ЖЕМАНСТВО

– «капризное кокетство».

ЖЕНСТВЕННОСТЬ

– «идеал внутреннего облика женщины, похожий на ее физический идеал».

ЖЕРТВА

– дань Богу; приношение идолу;
– отдача, сверх обязанности;
– дань, откуп от обязанности, – в т.ч. от моральной...

Или:

– важное, что мы отдаем ради чего-то;
– важное, что мы отдаем, чтобы не расстаться с более важным.

И еще одно:

– добро кому-то ценой зла для себя.

• Дань, налог, сбор. Богу, как кесарю. Но с совестью так не посчитаешься – здесь жертвы сомнительны.

• Жертва – дань Богу. Но важно, какой у нас Бог; когда-то бог был и людоедом. И даже, если наш Бог – сама совесть, все равно, «дань» слишком похожа на «откуп»...

• Принципиальнейший вопрос: что может быть жертвой? Вот, известный Стенька принес в жертву самое ему дорогое: княжну... Жертвовать собой – одно. Жертвовать чем-то своим – уже другое; это ближе к откупу. А есть и еще тип жертвы – жертва другими!
...И кстати: можно ли пожертвовать – собой и только собой? В принципе? Вдруг покажется, что и невозможно...

• Жертва – дело личное. Что значит не только – «хочу жертвую, не хочу – нет», но главным образом – «если и жертвую, то не вовлекая в жертвы других, помимо их воли».

• Христос дал себя распять – чтобы мы устыдились? Чтобы пробудить нашу совесть? Чтобы ощутили свою греховность?.. Нет, что вы! Спросите любого христианина: это была, напротив, жертва искупительная: наш Бог, подобно Стеньке с его княжной, предназначил за нас в жертву собственного сына с тем, чтобы греховность наша была отпущена – достаточно лишь в это уверовать, – и излить на нас свою благодать... (Не ведают, надо надеяться, что говорят.)
Бог ли принял Христа в жертву – за нас, или, скорее, мы за себя его отдали, – но как похоже на человеческое жертвоприношение!

• Жертв нельзя не только требовать – их нельзя даже желать. Не позволял себе этого и Христос. «Не жертвы хочу, а милости...»

• Добро должно быть «не жертвой, а милостью» – потребностью.

• Жертва – «важное, что мы отдаем». – Непременно захочется восстановить справедливость и получить что-то взамен.
«Важное, что мы отдаем взамен чего-то более важного». Так бывает, и часто! Что-то регулярно приносится в жертву, чтобы только не дать обеспокоиться душе. Тогда как добро, скорее, требует именно последнего.

• ...Если справедливость, то уж не жертва. А если жертва, то предпочтительней – справедливость!

• Жертва: наказание добротой.

• Совесть не требует от тебя жертв – она требует самого тебя.

ЖЕРТВЕННОСТЬ

– способность решать проблемы за счет собственных интересов;
– человечность сверх справедливости, – то же, что альтруизм;
– самовредительство; склонность причинять себе несправедливости, видя в том моральную заслугу.

• «...Решать проблемы за счет собственных интересов.» – Для чего нужно еще, конечно, чтобы перед человеком возникали проблемы кроме тех, что вытекают из его интересов. Для весьма многих – противоречие в определении.

• В конце концов, ваше личное – чем хуже чужого личного? Вряд ли на несправедливости можно построить что-либо хорошее, даже если причиняешь ее сам себе. Не надо жертв!
Но дело в том, что личное, кроме кармана и брюха, способно включать и многое другое, перед чем отступают интересы и брюха и кармана. Скажем, одни работают, чтобы им платили, другие платят за то, чтобы получить возможность что-то сделать. Так что жертвенности, собственно, нет – а есть нечто иное: масштаб. Масштаб личности.

• «Жертвенность»: перевес моральных мотивов перед корыстными. – Но ведь они, как будто, и должны перевешивать?..

• ...Не чью-то корысть помещать перед собственной, а совесть помещать перед корыстью. И не называть это «жертвенностью».

• Жертвенность, как самовредительство: не от добрых чувств. Ближе всего к мстительности.

• Подлинная жертвенность? Да просто –

– интересы кроме выгод; личные интересы за исключением корыстных...

ЖЕСТКОСТЬ

– умение действовать так, как считаешь верным, вопреки всему «вызывающему сочувствие» и «понятному» (вследствие – ощущаемого долга перед этим верным; недостатка способности понимать и сочувствовать; силы характера; получаемого удовольствия от легитимной жестокости, и т.д.);
– неумение применяться к обстоятельствам, – обратное гибкости;
– неумение не ранить никого понапрасну, – обратное мягкости, такту;
– неспособность корректировать свои установки; то же, что ригидность.

• ...Жесткость, как плод четкого видения ситуации; как плод примитивного ее видения; как плод неспособности ее видеть... Как проявление ответственности – или умения «не брать на себя», – безответственности... Как сила духа – или как его немощь...

• Жесткость – наивность: представление, что правильное легко доступно и одно на всех, что с ним нет проблем. – Или, напротив, изощренность: когда «мягко стелят, да жестко спать».

• ...Тот предел, в котором можно быть злым, оставаясь правым. Опасная штука! – Жесткость в жестокость переходит плавно.

• ...Но правда, что жесткое в конце концов только ранит, податливое же и губит – обманывает, засасывает.

• Верное надо делать безусловно. Жестокого нельзя делать безусловно. – Быть жестким или мягким, вертясь между одним и другим – дело вкуса. Главное, добр ты на самом деле или зол.

ЖЕСТОКОСТЬ

– то же, что равнодушие, – равнодушие к чужому страданию, предел черствости, неспособность сочувствовать;
– то же, что садизм, – упоение несочувствием, охота причинять страдания.

• «Упоение несочувствием»: взорвавшийся душевный вакуум, взбесившаяся тупость. Вот, «секс и насилие» – в качестве развлечений. Почему секс – понятно, но почему – насилие? – И это понятно, логика здесь простая: бесчувственность – сосущая пустота – скука... А тут – встряска: кому-то рядом плохо!
(Тяжелейший грех, жестокость, – и от какой малости: от скуки...)

• Любопытство к несчастью – уже жестокость, хоть и пассивная.
И обычная маска самой жестокости, между прочим – любопытство. Не случайно любопытство и отталкивает – как самая дурная наклонность.

• Святая миссия искусства – научить сочувствовать. Но, как посмотришь, именно упиваться несочувствием оно и учит – демонстрируя такое, чему нормальный человек не полюбопытствует без достаточной доли жестокости.

• ...Нас хотят расстрогать? А зачем? Чтобы разбудить наши сонные души? Или, напротив, чтобы эту сонную тупость, развлекая и щекоча ей нервы, преобразовать в настоящую жестокость?..

• Форма жестокости: эстетизм. Как форма равнодушия. Здесь не сострадают и не сорадуются, здесь вся забота – стиль.

• О бытовой жестокости. – «Убивают не только на войне, оружием, – убивают и в мирной жизни, словом...» Можно подумать, имеется в виду – неосторожным словом, запальчивым словом. Или, на худой конец, самым злым словом, последствия которого превзошли умысел – оказались трагичны... Но нет, дело хуже. Неосторожность – всего лишь неосторожность, а злых слов многие и заслуживают, – такие от них не погибнут. На самом же деле мирные средства сплошь и рядом прямо-таки предполагают чью-то смерть, означают убийство; как, скажем, какой-нибудь жалкий начальник обдуманно планирует чей-то инфаркт...

• ...Не знаю, возможны ли тут степени, но – жестокость особенно противна в женщинах. Может быть потому, что человечность – та среда, в которой сами они и могут нормально существовать, и если не ценят ее, человечность, значит, уж вовсе для нее мертвы.

• Природа не жестока – она неразумна. В разумной же природе – квалифицировать нечто, как жестокость, и ненавидеть это!
Бессмысленно жестокий – не человек, но и называть такого зверем неверно, ибо несправедливо перед животными, которые, если и совершают что-нибудь подобное, то значительно реже и уж куда менее изощренно, чем люди. – Повинны в жестокости лишь существа наделенные разумом – и недостойные этого дара.

• «Бессмысленная жестокость» – напротив, самая «осмысленная»: совершаемая ради нее самой, не по неведению... Имеют в виду – «неоправданная».

• Мост от добра к жестокости – мораль, или добро формализованное. Добро равнодушных – пополам с жестокостью.

• Жестокость – худшее из зол... Нет, даже не худшее, а единственное: зло – не зло, если в нем нет жестокости.

• И странно и пугающе – я уже говорил об этом, но повторюсь – в перечислении «смертных грехов» есть такие, как уныние или лень, но жестокость не упоминается!

• Мы живем еще в эпоху жестокой морали, жестоких религий...

ЖИВОЕ

(Здесь в определении я не смогу обойтись без маловразумительного необиходного слова, – вещь, которую сам же осудил в статье «Жаргон»; не надо было, видимо, зарекаться.
Впрочем, как вообще самым доступным эквивалентом живого является автоматическое, уже неживое, – так и определения, чего угодно, в лучшем случае бывают «конструктивны», иначе – механистичны, – живое в них вдыхаем или не вдыхаем мы сами, в меру собственных возможностей; но как тогда определить само «живое»? Если не словом еще менее понятным, чем оно само, – само-то оно, по крайней мере, непосредственно ощутимо, знакомо?..)
Итак, «живое» –

– обладающее самостью.

Более конкретно, но не исчерпывающе и даже не необходимо –

– самосохраняющее, самовоспроизводящее; на высших своих ступенях – самоощущающее, самосознающее; а также во всех смыслах – самоценное.

«Самосохраняющее» – уже значит – не полностью определяющееся ситуацией, а лишь помещенное в нее, с задачей выстоять; то есть –

– свободное противостоять несвободе,

как внешней –

– способное сохранять собственные установки в конкретных меняющихся условиях, –

так и внутренней –

– способное откликаться на конкретные меняющиеся условия, – незапрограммированное, не установленное наперед (в выражениях: живое отношение, живая реакция, и т.д.).

И все эти смыслы отражаются в следующих синонимах «живого»:

– подлинное, настоящее; оригинальное; личное.

• «Самость»: способность являться причиной. Понятие, близкое к «свобода», но только более фундаментальное. Сама-то «свобода» означает скорее «подходящие условия», – «свободу для свободы».

• «Система, заботящаяся о самосохранении». Но откуда вообще такая необходимость? Зачем природе нужно, чтобы какие-то ее части становились сами себе целью?.. Притом, что нет уверенности, что сама природа в целом, вселенная, заботится о самосохранении – существует для себя?.. – Вариант вопроса – «в чем смысл жизни?»

• ...А может, «самосохранение» – главное? И «живое» следовало бы определить, как «обладающее тенденцией к самосохранению»? – Но любой механизм обладает, в общем, такой тенденцией, – не назовем же мы его живым. Так что приходится, волей-неволей, говорить об этой неуловимой «самости».

• Душа – это «самость». А тело – это «система, заботящаяся о самосохранении», – чтобы удерживать в себе эту «самость».

• Телом все хотят жить, а вот душой...

• Есть ли душа – функция тела? Такое излучение? Или тело – только приемник, ловящий это излучение от общего поля – духа?..

• «Самость»; «автономия». Основные определения живого, и – ценности. – Каждый рубль в точности равен другому, но каждая жизнь – сама по себе, утрата невосполнима. Так невосполнимо, неповторимо, незаменимо все истинно ценное, включая и некоторые создания человеческих рук. Искусство: если оно подлинное, оно, в этом смысле, «живое».

• Живое – самоценно. Существуют ли ценности объективно? Выходит, существуют: это жизни.
Каждая смерть: это гибнет святое.

• Подлинный вкус – не «определенное отношение», а – живое отношение. Оригинальность: непохожесть только признак, а принцип – живое. Личность: живое, поскольку оно живое...

ЖИВОТНОЕ

– живое, обладающее «я», – осознающее (чувствующее, ощущающее) собственное существование.

(Осознание – такой способ ощущения: ощущение урока, вынесенного из ощущений, или ощущение не реальностей только, а и связанных с ними возможностей. Так что в своей основе сознание и ощущение одно и то же; это подтверждается и словоупотреблением – «потерял сознание», «в сознании».)

• Животное не только не род автомата, как полагали еще пару веков назад, но и не род растения, как, похоже, полагают сейчас (живое, но якобы не обладающее «я»). Зверь, как и мы, «хочет», «боится», «страдает», «любит», – личное местоимение предполагается; он – его «я». Зверь себя ощущает, – ощущает «я», – а не ощущал бы, так и не хотел бы, не любил, не страдал...
(Что с того, – скажут, – что «я» зверя проявляется так же, как и наше; ведь это может быть только видимостью? – А то, что принципиальная неразличимость и есть тождество. «Когда нечто выглядит, как утка, ходит, как утка, крякает, как утка и т.д., я называю это уткой.» Если же доказательством бытия «я» можно считать лишь непосредственное чувство обладания им, тогда каждый из нас вправе не признавать его и в других людях; и то сказать, что многие будто и не признают...)
Скорее, следует подумать, нет ли «я» у растения. Раз оно, сохраняя себя, реагирует на воздействия (иначе не было б и живым), почем мы можем знать, что оно этих воздействий не ощущает? – У него нет нервной системы; нечем ему за себя бояться, нечем страдать... Но, может быть, единственное чувство, которым оно обладает – и есть его «я»?..

• Законченный натуралист представлял бы переход от растительной жизни к животной, другими словами, возникновение «я» – как механизм, вернейшим способом обеспечивающий адекватную самосохранительную реакцию живого на его внешнее окружение. Новая ступень независимости жизни от определенной среды породила этот фокус, «я», – пункт, в котором непрерывно вершится процесс самоотождествления.
Чувства, наличием коих очевиднее всего отличается животное от растения, и есть этот процесс отождествления себя с собою: фиксации изменений во мне, в которых, однако, я себя сохраняю. «Я» – воля к такому сохранению; это компонент всякого моего чувства, точка отсчета изменений во мне: «я - увидел», «я - полюбил»...

• «Я» животного (и в том числе человека) есть воля к самосохранению, составляющая признак вообще живого и следовательно растений также, но действующая и в испытываемых животным чувствах, которых у растений нет. Общая воля всего живого к самосохранению, проявляемая во внутреннем мире особи.

• Полная исчерпываемость духа требованиями природы означала бы, по выполнении особью жизненных задач, полное приятие смерти. Но этого нет не только у человека, но и у животных. Да мы так и не думаем. Если бы мы действительно верили, что сознание животного целиком на службе у его телесной природы и ни в чем ее не превосходит, мы не испытывали бы такой острой жалости к нему, когда оно умирает.

• Если только не тупость, то подспудно чувствуемая вина перед животными заставляет нас воображать, что их чувства, их страдания – совсем не то, что наши; «только инстинкты!».

• (Что говорить о животных – свое собственное поведение люди со странным пафосом объясняют голыми инстинктами. Скажем, за способностью привязываться к чужим детям принято заподозривать тоску по отсутствующим своим: человечность непонятна, понятней родительский инстинкт. Или, скажем, бережное отношение к культурному наследству чуть не каждый осмыслит, как такое проявление традиционализма или патриотизма, инстинкта коллективистского: само по себе, предполагается, ничто не может быть ценно и ничего не жалко, другое дело – привычное или «наше»...)

• ...Не слишком еще живые люди мало верят, что животные – живые. Чем меньше в человеке человека, тем глубже ему представляется пропасть между ним и животным, – не наоборот. Он судит по формальным признакам, а признак главный – одушевленность – чтобы заметить в другом, надо еще достаточно развить в себе.

• Мозг – только компьютер, которым оснащена душа; смотрю на своего пса – особенно, когда он на меня смотрит – и вдруг остро чувствую: душа у него такая же, как моя, только компьютер еще примитивный; это беда его, не вина, не недостаток...

• Почему мы так ценим свой разум? Тревог от него много, а на утешение его далеко не хватает. И все же...
В чем причина нашей любви к животным? В том, что даже если этому животному сейчас ничего не грозит, в эту любовь входит жалость, – а почему?.. Потому что оно не может столько, сколько мы, понимать?..

• Животные – это души, которые понимают все, но ничего не предвидят, – и потому уже то ли в раю, то ли в аду...

• «Животное умнее человека» – говорят иногда. Конечно, – наше собственное животное начало сильно деградировало, и в инстинктах мы глупее. Кроме того, если понимать глупость как такой порок, при котором разум держат в загоне – ясно, глупость есть нечто сугубо человеческое.
«Животное лучше человека.» – Даже безусловно: оно невинно.

• «Не ведает, что творит»: животному это простительно...

• Наши лучшие душевные качества свойственны и животным: любовь, подлинная жертвенность... Нельзя даже сказать, чтобы у животных не было совести. Они не рефлексируют – и потому совесть распадается у них на свои составляющие: жалость (которая есть), долг (который есть); да, собственно, способны они и к ощущению вины.
Что же касается идеалов... Если осмыслить такое явление, как стадность... но не будем об этом.

• Если человек и отличается от животного качественно, то – прямо по Гегелю – это такие качественные различия, которые родились из чисто количественных.

• ...Существа страдающие и любящие. И этого мало?..

ЖИЗНЕЛЮБИЕ

– умение радоваться (возможному, – тому, что предлагает жизнь);
– умение желать (возможного, – что предлагает жизнь).

Или же, несколько заостряя –

– умение довольствоваться малым;
– умение многого хотеть,

а главное –

– то и другое вместе, «умение хотеть всего и довольствоваться ничем», – своего рода, природная мудрость.

• ...Ну да, – чтобы сочетать это мало сочетаемое, хотеть всего и довольствоваться наличным, нужно, видимо, быть сильно привязанным к самому процессу жизни – состоящему из многих желаний и редких радостей, – быть «жизнелюбивым».

• Жизнелюбие – отчасти то же, что страстность.
Страстность, в отличие от жизнелюбия, будто бы может желать и невозможного – но ведь само невозможное она делает возможным. Притом, к заведомо-то невозможному стремится отнюдь не страстность – скорее, это уловка, чтобы отказаться от всего, ничего не хотеть.

• ...»Мудрость здоровья», я бы еще назвал это. Самое мудрое и самое здравое для живого – быть жизнелюбивым, и даже независимо от того, стоит того жизнь или нет. Это норма. Но норма особого рода, что и дает ей право претендовать на мудрость, – такая, которая встречается реже отклонений.

• Все (ну, почти все) проявляют поразительное жизнелюбие, когда их жизни что-то грозит. Тут выступает ценность самой жизни, несравнимая ни с чем, чем только можно жизнь приправить. Жизнелюбивый – тот, видимо, кто чувствует это всегда.

• Жизнелюбие встречается не часто, как талант. Если только это не одно и то же. – Темы: талант, как форма жизнелюбия; жизнелюбие, как форма таланта.

• Эгоисту его жадность восполняет недостаток жизненности. Неспособность ценить просто жизнь делает ненасытным. А жизнелюбивый не ненасытен – у него хорош аппетит!

• «Bon vivant» – хорошее определение жизнелюбивого. Вы его презираете? Вам нужно чего-то большего?.. Но в чем-то самый пошлый bon vivant вас правее, а самого мудрого мудреца следовало бы называть – bon vivant.

• «Горе не беда», в смысле – «не унывай». А беды – еще не горе. (Случается, конечно, и непереносимое. Но что поделаешь – и его ведь тоже придется перенести. Долг...)

• Позволим жизнелюбивому – чуть больше, чем всем, эгоизма; ему он естественен... Впрочем, ипохондрику – справедливее было бы эгоизм прощать.

• Те эгоистичны от жизнелюбия. А те от эгоизма хандрят.

• В неблизкой еще перспективе, страх смерти, кажется, жизнелюбивому мало свойственен. Но вот сама идея смерти, по временам, обескураживает его особенно.

• Жизнелюбивый: «жаль, жизнь не вечна». Ипохондрик: «жить неохота, жизнь ужасна»... Но копните поглубже, и последний тоже откроет – можно было бы и жить, будь жизнь вечна. Не хочет жить – и подозревает в себе и боится несуществующих даже болезней, – дело известное. Где, казалось бы, логика?..
Итак, все мы любим эту свою земную жизнь. Но только жизнелюбивому эта любовь бывает в радость.

ЖИЗНЬ

Следуя определению «живого» – с теми же, что и там, оговорками – это –

– самость.

Не есть ли «самость» то же, что вообще «бытие»? Или скорее: «самость» – название тайны бытия. И тогда, только и существует, что – жизнь?..
А помимо этого, мы называем жизнью особо жизнь органическую, – заряды самости в «организованной материи». Здесь жизнь –

– самость, отстаивающая себя; то же, что воля.

В неодушевленном мире нет внутреннего и внешнего, свободного и несвободного. Живое же в нем – это свободное внутреннее в несвободе внешнего. Жизнь, соответственно –

– внутреннее, или способность противостоять данности (пользуясь ей; воспринимая, желая, радуясь, отчаиваясь; воздействуя; осмысляя); самореализующаяся свобода;
– внешнее, или то же, что данность – действительность, реальность; неумолимая несвобода; не поддающееся осмыслению; к чему остается лишь приноравливаться, – обстоятельства, их власть.

Кстати, и в смысле –

– наш личный земной срок,

звучит оттенок –

– земной срок с его непреложными законами, наша общая судьба, –

намек на борьбу свободы, жизни в себе самой, и несвободы, жизни в мире.

• Итак, для кого жизнь – «сознание», для кого – «действительность». Хотя все понимают, что она – «сознание в действительности».

• «Подлинная жизнь – это жизнь, поскольку она осознается.» «Подлинная жизнь – то, что ускользает от осознания.» – Жизнь, бывает, подменяют умствованиями. Но еще обычнее, как раз – деятельностью.

• Конечно, жизнь сложнее самых верных ее осмыслений, потому и считается: задумываешься – значит, не живешь. Самые скучные дураки живут умом, это точно...
«Умствовать»: не вдумываться в жизнь, а придумывать ее.

• Задача осмысления в том, чтобы жизнь вообще сделать – личной жизнью: жизнью личности. (Не всегда качество жизни от этого выигрывает; тут все дело в том, что за личность; пошляк самое жизнь, чудо чудес, сделает для себя пошлой...)

• «Жизнь – борьба»: борьба за удовольствия? Не годится. Просто – борьба? То есть: отнюдь не удовольствие? А что же? Пытка?.. Или оно значит – «хочешь жить – умей вертеться», – только с пафосом?..

• Кого старость не опустошает? Кажется, тех, кто «боролся» лишь по необходимости. Кто не превращал жизнь в борьбу.

• Жизнь – не борьба, не долг и не удовольствие, скорее – призвание: то, другое и третье.

• «Это жизнь»; «знать жизнь». – Звучит всегда пугающе. Здесь «жизнь» – это то, чего бы ты никак не мог ожидать, что-то разочаровывающее, и в отношении чего всякая твоя свобода – жалкая иллюзия. И что очень сложные осмысления надо заменить – очень простыми правилами...

• ...Ведь не случайно – как, впрочем, и во всем – «знание» – на счет понимания. Что такого они знают о жизни, эти мудрецы? – То, что понимание неминуемо потерпит фиаско, – это их глубочайший личный опыт.

• «Жизнь – сложная штука.» – Конечно сложная, мы согласны! Если только не имеется в виду – «простая до тошноты; до ужаса»...

• «...Сложная штука»: рассудку не под силу ее расчислить наперед, придется осмыслять и осмыслять ее постоянно, тут нужен весь разум – и ум и сердце...
Или же: «для вашего разума она сложна, зато впору нашей корысти»?

• «...Сложная штука»: надо уметь и прощать, – следовательно, понимать. Напрягать ум и душу, а не только память на заповеди.

• «На кого Бог, на того и люди»: это они, эти люди, «жизнь знают». Бог только ударит, а они готовы добивать. Но в Божьи-то планы, может, оно и не входило?..
Сама-то жизнь, глядишь, была бы куда сноснее, если бы не постоянные усилия всех этих «знающих жизнь». Осуществляющих непрошеный надзор за исполнением суровых законов, которых и нет...

• «Жизнь жестока»: может быть жестока, что правда, то правда. Но характер необходимости и неукоснительности – это уж дело таких доброхотов.

• «Жизнь впереди». – Жизнь – это возможности; лучшее, что можно с ними сделать – это реализовать их, но одна реализованная возможность закрывает все бесчисленное количество остальных. Детство, юность – полноценнейшая жизнь, да к тому же это особое чувство возможностей, которые еще все открыты, – жизнь плюс жизнь впереди.

• Жизнь как «свободное в несвободном». – Несвободное в нас умрет, а свободное будет жить вечно.

• В бессмертии я почти не сомневаюсь, вот только – насколько оно индивидуализировано? Не принадлежит ли наше индивидуальное все-таки к миру органического (подверженного разрушению)?

• Жизнь не то чтобы представляет ценность, – это и есть сама ценность: святыня.
(Так что и любая ценность – если только речь идет не о дорогом, а о бесценном – будто бы – живое. Так мы относимся к произведениям настоящего искусства, если только способны их чувствовать; к дому, может быть, где прошло детство; к памятному; к надеждам, – о которых говорят, что они «умирают», что они «живы»...)

• Жизнь – чистилище: точно между раем и адом. Или, скорее, то и другое вместе.

• Жизнь – это имманентно омрачаемое счастье.

ЖРЕБИЙ

(«жрец», «жреческое» – одного корня)

– случай, решивший дело; которому предоставили право решать;
– случай, в котором видят божий перст;
– то же, что судьба.

• Обычное человеческое почтение к благополучию, то затушевываемое, то, напротив, только оттеняемое завистью – то самое первобытное почитание случая, в котором мнился божий перст, – жребия.

• «С ним беда: ведь не просто же так? Значит, чем-то он ее заслужил». Почти то же, что «так ему и надо»... Эта вполне бессмысленная жестокость – рудимент древней религиозности. Когда в справедливость – «верили».
(...Ага, вот она – «вера в справедливость». Если вы верите, что справедливость побеждает, как не поверить, что победившее тем самым и справедливо?.. – Не надо верить, что справедливость побеждает, – надо знать, что несмотря ни на что она существует.)

• Право жребия – право силы и причем самое откровенное, – не имеющее за собой даже заслуги борьбы. Так право сакральное...

• Право силы; право благополучия («престиж»); право происхождения – освящение случая, варваризмы. (Т.е., скажем, аристократизм – того же теста, что и кулачное право, – я уже отмечал это в своем месте.)

• Когда умы были слишком слабы для того, чтобы устанавливать правду – правдою были сила и случай. – Глупость и поныне судит так; это, кажется, обратная сторона той мудрости, которая помогает смиряться с собственным тяжким жребием...

• Приятно думать, что наши удачи не случайны, и невыносимо осознавать, что случайными были непоправимые беды: в жребий хочется верить.
...Ладно, что жестоко – но пусть хоть не бессмысленно! Не «трагический случай», а – «трагический жребий».