Адольф Августович Цибарт
(август 1892, Польша – после 23 марта 1946, СССР)

директор МММИ (ректор МВТУ) им. Н. Э. Баумана (1930 – 1937)

Adolf Ziebart (1892, Polska, wychowywał się w Łodzi; – ?, ZSRR) –
rektor Moskiewskiej Wyższej Technicznej Szkoły imienia N. Baumana (1930–1937)

Адольф Августович Цибарт

 

Благодарю сотрудника "Мемориала" Алену Козлову за точные инструкции по обращениям в архивы ФСБ и МВД (Москвы и Магадана), а также постоянных участников форума "Всероссийское генеалогическое древо", консультировавших меня по другим архивам, вед. архивиста Государственного архива Магаданской области Г.Ю. Зеленскую, сотрудников архивов ЦА ФСБ России, ГАРФ, РГАСПИ, Магаданского областного краеведческого музея и других.
Что касается печатных источников: здесь мне, прежде всего, приходилось следовать непосредственно по ссылкам на труднодоступные газетные тексты 1930-х гг., взятым из Очерков по истории МВТУ И.Л. Волчкевича, без которых я скорее всего многие из этих текстов не нашел бы. То же и по ссылкам на издания 1930-х гг. из статьи "О роли архивных материалов..." С.Н. Корсакова и И.А. Корсаковой.
Благодарен библиографу Отдела редких книг библиотеки МГТУ им. Баумана Э. Наумовой.
Особая помощь в составлении библиографии и поиске книг оказана мне Александром К. knigi.ishem@yandex.ru

Обновляется в сентябре 2016 – июле 2017. Дополняется биография, список литературы, добавляются внутренние ссылки на pdf-файлы большинства произведений из этого списка, включая брошюру 1934 г. «Лучший втуз Советского Союза» (pdf/текст); статью из юбилейного сборника «Сто лет МММИ...» (1933) – «100 лет МВТУ – МММИ», с титулом и оглавлением сборника и некоторыми другими материалами из него; доклад Цибарта на 6 пленуме ЦК ВЛКСМ о работе МММИ; заметки в журналах Швейник, За промышленные кадры, Фронт науки и техники, Советское студенчество и другое (pdf/изображение и, в одном файле, pdf/текст). Добавлен обзор всех сохранившихся писем А.А. из лагеря и полные тексты некоторых из них, все найденные статьи Цибарта в одном файле (обновляется), материалы Центрального архива ФСБ России, фотографии, в т.ч. из уголовного дела (фас-профиль) и семейные, дневниковые записи А.А. (23 сентября 1935 – 13 декабря 1937, канун ареста), две стенограммы партсобраний МММИ 1 и 4 декабря 1937 г., материалы РГАСПИ и ГАРФ.

В биографическом очерке помещены, в числе прочего, материалы по следственному делу А.А. Цибарта (ЦА ФСБ), приказ Зам. нач. Дальстроя Егорова (ГАМО).

Ниже – биография. Далее – список литературы, сканы и тексты большинства пунктов списка; сведения об А.А. с 1938 (в основном с 1942) по 23 марта 1946 года; сканы документов и писем плюс, по ссылке, анализ писем А.А. из лагеря и материалы РГАСПИ; сведения о судьбе семьи А.А.; фотографии А.А. Цибарта из семейного архива и пр.

 

Биографический очерк

(по материалам РГАСПИ, ЦА ФСБ России, ГАРФ, ГАМО и др., семейного архива и печатным источникам)


Адольф Августович Цибарт родился в августе 1892 года, в Польше, в Кольском уезде (адм. центр г. Коло, Koło) Калишской губернии (gubernia Kaliska), граничившей с Германской империей. По национальности обоих родителей немец, «евангелическо-лютеранского исповедания», «звания крестьянского». Родной язык, «тоже и разговорный» – немецкий; разумеется, свободно владел польским и, что в его сословии общего правила не составляло, русским языком, на котором в дальнейшем писал даже личные дневники (а во время учебы во втузе читал и переводил с французского). «Воспитывался в Лодзи»; этими словами из краткой автобиографии как будто не предполагается, что в город переехала вся семья. В Лодзи работал его отец.

Все то немногое, что можно сказать о происхождении А.А. (польская ветвь родственников знает, конечно, больше) типично для Лодзи того времени. Каждый 3-й житель Лодзи – немец, лютеранин; город, как второй по значению промышленный центр Царства Польского, обеспечивает рабочие места. Обращают на себя внимание и такие его характеристики (ЭСБЕ): Лодзь один из «самых нездоровых городов во всем Привислянском крае. Воздух испорчен дымом ежегодно сжигаемых местными фабриками 20 млн. пд. угля; вода в Лудке и в окрестных озерах заражена фабричными отбросами; большинство домов и квартир устроены без соблюдения важнейших требований гигиены» – в том числе это последнее, скорее всего, относилось и к семье Цибартов. – Август Цибарт работал в Лодзи литейщиком на машиностроительном (приводостроительном) и чугунолитейном заводе «I. Iонъ» и текстильной фабрике Израиля Познанского в течение 8-10 лет, а затем около 25 лет вагоновожатым на трамвае (то есть как минимум до 1922 или 1923 г., т.к. пуск первого в Польше электрического трамвая состоялся в Лодзи в самом конце 1898 г.). Мать А.А. – Леокадия (?), домохозяйка, по крайней мере до конца 1935 года была вероятно жива; ей в своем дневнике А.А. желает здоровья и счастья, других сведений нет. Был младший брат – Бруно (ок. 1897 г.р.), и две сестры (однажды А.А. сказал о трех – видимо, имелась в виду и двоюродная), одна из которых умерла в 1932 или 1933 году. С сестрой Эльфридой (? – в письме А.А. «Ида») – А.А. связывали особенно теплые отношения. Может быть, именно с ней или ее дочерью в хрущевскую эпоху какое-то время переписывалась старшая дочь Адольфа Августовича – Эльфрида-Леокадия.

«Тяжело было», и тем не менее – «жили, пробивались и всем детям давали образование»; в этом А.А. позже приходится оправдываться, ибо профессиональная учеба А.А. в Польше вызывала у партийных товарищей сомнение в его «каноническом» рабоче-крестьянском происхождении (см. Партсобрания). Брат Бруно, хотя это сведение неточно, получил образование юридическое, затем работал счетоводом или бухгалтером; сестры «учительствовали».

В 1929-м году отец и брат А.А. приехали, по его приглашению, из Польши в Москву («я выписал своего брата и отца потому, что им там плохо жилось», – см. Партсобрания). Отец устроился в артель и «набивал шнурки для ботинок», брат работал на фабрике, видимо в администрации. Предполагалось перевести в Москву всю семью: «...почему не взял родителей к себе? – Я пытался их взять...». В 1932-м оба они, за эти годы благоразумно не приняв подданства СССР, вернулись «через посольство» в Польшу: как объяснял А.А. бдительным товарищам по партии и затем, после ареста, на Лубянке, – потому, что мать заболела и сверх того подвергалась в Польше полицейским преследованиям из-за родственников в СССР, а согласно доносу на А.А. в НКВД, отец и брат якобы говорили, что «здесь голодно». С тех пор они жили в Польше под Лодзью в местечке Радогощ. В 1933 году связь А.А. с родительской семьей становится уже невозможной: «кроме открытки о том, что умерла моя сестра, я от них ничего не получал. Первое время после их от'езда я писал, ответа не получал. Живы ли они, работают ли – не знаю». Из тех же доносов и стенограмм партсобраний известно, что в этом, 1933-м году Цибарт обращался к командированному в Данциг другу и сотруднику С. Шевякову с просьбой написать оттуда Бруно (чего тот, обманув А.А., не исполнил). Были и другие попытки того же рода А.А. дать родным о себе весть... Лодзинское мануфактурно-промышленное училище

Пройдя начальную школу, в 1902 г. А.А. Цибарт поступил в Лодзинское мануфактурно-промышленное училище. Это училище считалось одним из важнейших средних технических учебных заведений Российской империи (в военном 1915 году его сочли нужным эвакуировать – в Иваново-Вознесенск). Преподаватели должны были иметь образование не ниже высшего, у некоторых имелись научные труды. В заведение принимались «лица всех состояний и вероисповеданий»; от платы за обучение могли быть освобождены и даже получать единовременные денежные пособия и ежегодные стипендии «заслуживающие того по своему прилежанию и поведению сыновья недостаточных родителей и притом не более 1/7 части учащихся» – скорее всего, Цибарт вынужден был ориентироваться на эту малую часть. «Когда я учился в средней школе [т.е. училище], книги, одежду мы получали от благотворительного общества. Там был пастор Штиллер, который собирал одежду у детей фабрикантов, а потом нам отдавал. Тяжело было...» Возможность учиться в этом заведении предполагала знание русского языка: «я получил образование только потому, что знал язык». Училище было семилетним, последние три класса были преимущественно специальные, по двум отделениям – механико-техническому (ткацкому) и химико-техническому (красильному); Цибарт учился на механико-техническом. К общим предметам в училище относились Закон Божий, русский и немецкий языки (но не польский), история, география, математика, естествознание, рисование и чистописание, к специальным – физика, механика, химия, химическая и механическая технология, красильное искусство, ткачество, прядение и уроки черчения. – К концу пребывания в училище Цибарт изучил французский язык; если в этом ему не помогло какое-нибудь знакомство в образованных классах, то, остается, само училище предоставляло и такую возможность.

Вместе с Цибартом (на год младше), на химико-техническом отделении, учился будущий советский государственный деятель Г.Н. Аронштам. (Григорий Наумович Аронштам – член РСДРП с 1913 г., старший брат военачальника РККА Лазаря Аронштама, оба были расстреляны в годы Большого террора; еще двое его младших братьев, также большевиков, погибли в Гражданскую). После Лодзи пути Цибарта и Аронштама не раз пересекутся.

А.А. Цибарт закончил Лодзинское мануфактурно-промышленное училище в 1910 г., получив квалификацию техника-механика – помощника инженера. С этим он получил право «на поступление в высшие учебные заведения по соответственной специальности».

В августе 1910 г. А.А. «приехал из далекой Польши в Москву, чтобы учиться в самом лучшем учебном заведении» (из письма к дочери 1945 г.). «Выдержал конкурсные экзамены» (математика, физика, русский язык) – упоминание об этом имеет тот смысл, что «проверочные испытания» в вузах того времени превращались в конкурсные далеко не всегда – и поступил на механический факультет Императорского Московского технического училища. В 1910-х годах в ИмМТУ проходили по конкурсу 40-42% поступающих, для того времени отбор был весьма жестким, «но, несмотря на это, отсев за время последующего обучения был очень велик. Из каждых трех-четырех студентов, поступивших на первый курс, оканчивал училище только один» (цит. Шелест). Поселился студент Цибарт, скорее всего, в училищном общежитии «для неимущих студентов», зарабатывал частными уроками и переводами с немецкого и французского. От платы за обучение, 75 руб. в год, молодой Цибарт был освобождён ввиду успешной учебы – был в числе тех бедных учеников, кто проявил необходимые для получения пособий «способность к учению, прилежание и хорошее поведение». Это наверное было так, и вскоре положение улучшилось. «Когда я приехал сюда без гроша в кармане, в Москву, я занимался только тем, что репетиторствовал, а потом поступил к Ушакову [видимо Ушкову], получал квартиру, все готовое и плюс 25 рублей в месяц и занимался с его детьми по всем предметам, в течение нескольких лет». – Ушков Василий Афанасьевич (1871–1931) – специалист по технологии топлива и пирогенных производств; в 1910 г. преподаватель черчения на химическом отделении ИмМТУ, и.о. секретаря отделения аналитической химии; в 1918 году профессор, и.о. ректора, в 1919–1920 гг. ректор МВТУ, позже – проректор по учебной части. То, что А.А. в своей речи на партсобрании МММИ (МВТУ) в 1937 г., откуда и взята эта информация о юности А.А., имеет в виду именно В.А. Ушкова (а при распечатке стенограммы произошла ошибка – кстати, в принятой тогда системе стенографии «а» в середине слова не записывалась), явно из того, что никому из присутствовавших не надо было объяснять, кто такой Ушков. – В феврале 1936 года, весьма сложный для него период жизни, А.А. встретил в институте и затем посетил некую Лидию Артемовну, давнюю знакомую, у которой иконы, «манеры древние» и «душный консерватизм» ему «давили на психику» – действительно, странный визит для убежденного коммуниста; видимо это была вдова Ушкова.

Студент ИмМТУ А. Цибарт

Студент ИмМТУ Адольф Цибарт

Импер. Техническое училище   Импер. Техническое училище
ИМТУ. Лаборатории   ИМТУ. Общежитие

1. Главный корпус ИмМТУ (Слободской дворец), в перспективе – здание лабораторий по механической технологии волокнистых веществ.
2. Главный корпус (в основном закрыт деревьями); справа напротив – здание химической лаборатории; в перспективе – здание лабораторий по механической технологии волокнистых веществ и общежитие ИмМТУ.
3. Здание лабораторий по механической технологии волокнистых веществ. 4. Общежитие ИмМТУ "для неимущих студентов".

Из списка студентов ИМТУ

Лист из списка студентов ИмМТУ за 1914/1915 уч. г.


За три года до поступления А.А., ИмМТУ практически первым в России проводит примечательную реформу образования, которая давно вынашивалась российской научной общественностью (но в итоге не прижилась) – упомянуть об этой реформе здесь нелишне. Это т.н. предметная система обучения, в отличие от традиционной курсовой. Как пояснялось в издании вуза «Обзор ИмМТУ на 1906-1907 учебный год», была «введена предметная система прохождения курса и свобода научно-технической специализации ... Расширено преподавание в специальных областях. Все преимущества нового учебного строя учащиеся могут использовать только при условии самостоятельного и продуманного отношения к поставленным ими себе учебным целям». Посещение лекций и семинаров, контрольные работы становились необязательными, экзамены разрешалось сдавать неопределенное число раз. Эта система, не рассчитанная на «среднего», не столь инициативного учащегося, имела свои издержки – слишком многие превращались в «вечных студентов», оставаясь в училище по 7-10 и даже 12 лет. В этом свете простой факт, что А.А. переходит с курса на курс, с 1-го по 5-й (последний), регулярно, некоторую значимость приобретает.

«Помню, когда я учился, – не боится А.А. оценить свой дореволюционный опыт в "Известиях" в 1935 г., – мы дни и ночи сидели в библиотеке и рылись в материалах. Это меня приучило к самостоятельному решению технических задач. Я думаю, что будет правильно, если мы перестанем водить студента на помочах...»

В связи с войной, в середине 5-го курса учеба А.А. прерывается.

Призыву подлежали в первую очередь студенты первых курсов – старшекурсники должны были получить специальность и служить фронту в этом качестве. К концу 1915 г. около трети студентов работали на оборону. В ИмМТУ действовал госпиталь, в нем же расположились организации Земсоюза (Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам) и Земгора (Главного по снабжению армии комитета Всероссийских земского и городского союзов); ряд преподавателей входили в различные военно-общественные организации – в их числе Земсоюз и Земгор. Активное участие в этой деятельности принимал и патрон Цибарта В.А. Ушков.

В 1915 г. А. Цибарт поступил во Всероссийский земский союз. С декабря 1915 по апрель 1916 г., студентом 5-го курса, работал инженером-конструктором по постройке армейских бань, прачечных и проч. в 22-м строительном отряде Всероссийского союза городов, на Западном фронте в местечке Синявка Минской губернии. «Передовые отряды союзов [Земсоюза и Земгора] (врачебно-питательные, хирургические, банные и другие), бани и прачечные работали непосредственно на линии фронта...» (РГВИА, путеводитель по фондам, т. 3, раздел 17, стр. 121). – С мая 1916 г. – А.А. в Минске, инженер-конструктор в отделе санитарной техники Земского союза.

«Февральская революция застала в Минске» (автобиография); председатель Земгора и Земсоюза князь Львов становится главой Временного правительства. Правые партии запрещаются, а бывшие запрещенные партии и в том числе РСДРП легализуются; членство в них увеличивается лавинообразно. С марта по май 1917 г., согласно партийной анкете 1936 г., А.А. в Москве, продолжает учебу в МВТУ. И уже в марте, в Городском районе Москвы (образованном большевиками в основном из прежней Городской части, т.е. центральной части города, и в 1922 году упраздненном) А.А. Цибарт вступает в РСДРП.

Подробнее о том, при каких обстоятельствах А.А. вступил в РСДРП, о его партийных товарищах и, собственно, о фракции ничего (пока) неизвестно. В следственном деле А.А. в НКВД (1937–1938 гг.) об этом есть запись: «вступал в Москве, кто ручался не помнит»: понятно, что в ситуации Цибарта назвать имя поручителя значило поставить его под удар, а может быть уже могло усугубить и собственное положение. – Вероятно, есть связь с тем, что также в марте 1917-го возвращается из ссылки в Москву, становится комиссаром путей сообщения и занимает партийный и советский посты в тогдашнем Железнодорожном районе (в Совете которого вскоре будет работать и А.А.) упомянутый соученик А.А. по Лодзинскому училищу Григорий Аронштам.

Сам по себе политический выбор молодого Цибарта был для его среды вполне ожидаем – в послереволюционной Москве, скорее всего на партийном поприще, подвизались аж несколько выпускников Лодзинского училища, причем таким идеальным для большевика социальным происхождением, как у А.А., наверняка мог похвастаться не каждый из них (в частности Аронштам был сыном торгового агента). Что до студенческой среды ИмМТУ, то здесь, на рубеже веков, революционные настроения в их большевистском варианте были сильны исключительно, в этом отношении училище едва ли не лидировало среди всех российских вузов. Студенты порой терроризировали «консервативных» преподавателей, призывавших в помещениях ИмМТУ учиться, а не устраивать сходки – так, будущий профессор-химик и руководитель рабфака МВТУ Ф.К. Герке с гордостью рассказывал, как особо настойчивым лекторам устраивались «химические обструкции», т.е. в аудитории открывались емкости с сероводородом и те ретировались, и т.д. В 1905 г. в здании училища заседал стачечный комитет и Московский комитет РСДРП (в статье юбилейного сборника, посвященной большевистским традициям в МВТУ, в этом месте появляется уверенное «(б)», хотя официально аббревиатура РСДРП(б) появляется лишь в 1917 году); здесь несколько дней находилось, перед трехсоттысячным шествием и похоронами, замороженное в химической лаборатории ИмМТУ тело убитого революционера-ленинца Н.Э. Баумана; из ИмМТУ вышли В.В. Воровский, П.А. Богданов, Л.Я. Карпов и др. Однако, в результате реакции властей на события 1905 г., никаких революционных ячеек в ИмМТУ ко времени учебы Цибарта не оставалось. В год поступления А.А. в училище там еще прошла забастовка студентов – но то было в ходе общих студенческих волнений (в ответ на принятие министром просвещения Л.А. Кассо демонстративной отставки 120 преподавателей Московского университета). Примечательно, что в подготовленном МММИ сборнике 1933 г. «Сто лет МММИ – МВТУ», под редакцией самого Цибарта, хотя о роли училища в революционном движении говорится весьма много, о какой-либо политической активности или революционных связях будущего директора в стенах ИмМТУ (включая 1917-й год) ничего не сообщается. Не поминается о чем-либо подобном в его биографии и за пределами училища, что было бы странно, если бы такие связи и активность имели место. Так что «ручался» за Цибарта, надо думать, кто-то не имевший отношения к ИмМТУ и не знавший его по какой-то предшествующей революционной деятельности, зато хорошо знакомый с ним лично. Аронштам на эту роль подходит идеально.

Факт тот, что убеждения молодого Цибарта действительно были революционными. Если не о конкретных обстоятельствах, то о настоящих его пристрастиях в ту эпоху судить можно, и не только по дальнейшей деятельности.

Пожалуй, самые достоверные и красноречивые свидетельства умонастроений человека – это его любимые цитаты. 13 июля 1937 г., в разгар травли против него, А.А. вспоминает в дневнике строки неустановленного автора предреволюционной эпохи – написанные не позже 1907 г., судя по открытке некой также процитировавшей их революционно настроенной девушки (сайт «Русский альбом»). Похоже, эти строки вообще были в какой-то мере популярными в революционных кругах. «Жизнь начинаю опять под лозунгом:

"Тяжело в кандалах засыпать
Умирать так ужасно в неволе
Но ужаснее – спать, только спать
не в тюрьме, а на воле"».

Это – столь узнаваемый революционный романтизм.

С мая по декабрь 1917 г. А.А. продолжает прежнюю работу в Минске – инженером-конструктором в отделе санитарной техники Земсоюза.

(В краткой автобиографии сведения отличаются от анкетных: «Летом 1917 года переехал в Москву и в течение 1917 и 1918 г. заканчивал прерванное образование в МВТУ. В партию вступил в марте 1917 года» – место не уточняется. )

В 1918 г. А.А. Цибарт окончил МВТУ по квалификации инженера-механика (см. Анцупова, Павлихин). Этот пункт, видимо, основывается на открытых сведениях и документально не подтвержден. В личном деле Цибарта в архиве МГТУ имеются записи только об окончании им полных 4-х курсов (см. Волчкевич); также и в дневнике А.А. говорится о том беспокойстве за свое положение в институте, которое вызвало у него постановление СНК и ЦК ВКП(б) от 23 июня 1936 г., согласно которому руководители вузов обязаны были иметь законченное высшее образование. В регистрационном бланке члена ВКП(б) 1936-го года А.А. указывает, что кончил Лодзинское училище и 5 курсов (т.е. все) МТУ, то есть, очевидно, по каким-то причинам диплома не получил; соответственно, в графе «основная профессия и специальность по образованию» А.А. прямо указывает: «техник-механик» (а не инженер-механик). Тут можно вспомнить, что в октябре 1918-го года выпусные экзамены в училище и вовсе были отменены. Очевидно, что отсутствие у А.А. диплома не могло быть секретом для профессоров МВТУ, как и для руководящих инстанций, но сомнений в его профессиональной квалификации ни у кого не возникало. Так или иначе, вопрос о 9 или полных 10 семестрах учебы, хоть и без официального свидетельства об окончании втуза, особого значения в деловой биографии А.А. не имеет: его действительные заслуги – хотя А.А. и мечтал всю жизнь о научной стезе – это заслуги организатора, хозяйственно-административные. В том же регистрационном бланке он называет своей специальностью «по опыту работы» – «инженер-хозяйственник». Москва-Каланчевская

Весной 1918-го начинается советская и партийная карьера А.А.

В апреле – июле 1918 г. А.А. Цибарт работал инструктором в Совете рабочих депутатов Железнодорожного района Москвы. Также с апреля 1918 по февраль 1919 г. – инженером в Народном комиссариате труда РСФСР.

Железнодорожный район (упраздненный после декабря 1918 г.) сыграл хорошо известную, огромную роль в установлении советской власти. Он существовал лишь на политической карте – объединял железнодорожников Московского ж.-д. узла в пределах Окружной железной дороги и не имел собственной территории; исполком районного Совета, а также райком РСДРП(б) и, в 1917-м году, штаб Военного революционного комитета располагались в Царском павильоне, ныне здание станции Москва-Каланчевская (в нескольких минутах ходьбы от МВТУ). Именно в Железнодорожном совете председательствовал с марта (?) по май 1917 года Г.Н. Аронштам, он же с октября 1917 г. состоял членом ВРК, а с марта по август 1918 года являлся парторгом Железнодорожного районного комитета РКП(б) – в этих временных рамках в Совете работал А.А. Цибарт. Поскольку новая власть о принципе разделения властей не ведала, можно думать, что чисто партийный пост отнюдь не снижал влияния Аронштама в Совете. В чем конкретно состояли в это время связи Цибарта с Аронштамом, как и другими членами исполкома, неизвестно; эти сведения вероятно можно найти в архивных делах Железнодорожного совета Московского узла.

Доказывая партсобранию перед своим арестом в 1937-м году, что его рабочая семья была в силах дать детям образование, А.А. предлагает удостовериться в этом у Аронштама: «не верите?.. Тут есть в Москве люди, с которыми я вместе учился. Один из них Аренштам [Аронштам], он был членом комиссии партийного контроля, сейчас не знаю где он. Он учился в Лодзи со мной вместе». Этим предполагается, что Аронштам должен был быть достаточно близок семье Цибарта, чтобы знать его семейные обстоятельства. Неясно, почему А.А. не упоминает свою совместную работу с ним в Железнодорожном совете; может быть потому, что быть старым большевиком стало уже, по сути, опасно, а отношение обоих к КПК как раз и следовало подчеркнуть. – Это единственное упоминание о Г.Н. Аронштаме во всех найденных текстах А.А. Его имени нет даже в дневниковых списках тех, к кому А.А. предполагал обратиться за поддержкой в 1937 году; впрочем, в этом году сам Аронштам был уже в опале (руководил Главным управлением буфетов транспорта НК пищепрома). Однако в любом случае невозможно представить себе, чтобы в апреле 1918-го года отсутствовавший до того в Москве молодой человек был допущен к работе в столь важных для большевиков местах, как Железнодорожный райсовет или Наркомтруд, без рекомендации какого-либо испытанного и хорошо знавшего А.А. партийца. Наркомтруд 1918-19 (здание Опекунского совета)

Параллельная работе в Железнодорожном совете, служба А.А. в Наркомтруде началась также в апреле 1918-го, то есть уже на следующий месяц после переезда СНК РСФСР, первого советского правительства, из Петрограда в Москву. В начале 1930-х гг. первый нарком труда А.Г. Шляпников, которого еще застал Цибарт, исключен из партии, а следующий за ним В.В. Шмидт (кстати, наполовину немец, имевший немецкую библиотеку), в 1919-м году член ЦК РКП(б), сослан на хозяйственную работу на Дальний Восток (впоследствии оба расстреляны); видимо поэтому в своей краткой автобиографии 1930-х гг. А.А. подчеркивает, что в «организующемся Наркомтруде» работал лишь «очень незначительное время». («Организующемся» – имеется в виду обосновывающемся в Москве; в 1918–1919 гг. штаб-квартира наркомата находилась на Солянке, д. 12 и 14, в т.ч. в здании бывш. Опекунского совета).

Судя по тому, что в архиве Наркомтруда РСФСР за 1918–1919 гг. (ГАРФ) сведений о работе в нем А.А. не обнаружено, штатным сотрудником наркомата он не был. Однако последующее назначение А.А. Цибарта – «переброшен ЦК в прифронтовую полосу в Гомель» – именно по профилю Наркомата («комиссар труда»). Член ЦК Шмидт, вероятно, сыграл в этом какую-то роль.


*  *  *

Здесь хотелось бы прервать хронологический ход изложения и дать несколько общих замечаний касательно жизни и личности А.А.

Об экзальтированном революционном романтизме молодого Цибарта – «ужаснее спать, только спать, не в тюрьме, а на воле» – уже говорилось. Преданность советскому строю была в нем отнюдь не конъюнктурной.

После работы в Железнодорожном и Наркомтруде, вся трудовая жизнь А.А. полностью подчинялась партийной дисциплине. На каждое новое место работы он, используя слова из его автобиографии, бывает «назначен», «переведен по мобилизации ЦК», «переброшен ЦК». Так называемая номенклатура (перечень должностей, включающий в т.ч. ректоров вузов, назначение на которые подлежит ведению ЦК партии) была узаконена в 1923 г., но фактически существовала и раньше. Начатые А.А., по-видимому с большим энтузиазмом и успехом, дела приходилось неожиданно оставлять и осваивать другие, новые назначения следовали стремительно, отличались разбросанностью географии, а вместе с тем все большей масштабностью. Опасность очередного недобровольного перемещения не раз возникала и во время директорства А.А. в МВТУ (МММИ); уже в 1931 г. его «наметили перебросить на Магнитку», в 1936-м это были Новочеркасск или «Станкир»: «Одно меня беспокоит: зачем вдруг в ЦК понадобились моя автобиография и личный листок. Неужели опять хотят меня перекидывать»; «Неужели мои планы, мечты о научной работе пойдут прахом? ... Ведь я начал приобщаться к науке. Я стал преподавателем. Я усиленно занимаюсь. Что мне делать?» (Дневник).

Были командировки по особым партийным заданиям и во время директорства А.А. в МВТУ. Так, «когда была коллективизация в 30 году, я был членом Московской Контрольной комиссии и был послан в совхоз в связи с организацией МТС [машинно-тракторной станции]. Был в Тульской губернии, в деревне Дроково. Работал по посевной кампании» (см. Партсобрания, 4 декабря 1937 г.).

(Кстати о крестьянских делах. Возражая бдительным партийным товарищам, А.А. заявляет: «это просто выдумано, что у меня были колебания по коллективизации». Коллективизация – одна из страшнейших страниц советской истории, но, как известно, после статьи Сталина «Головокружение от успехов» от 1 марта и соответствующего решения ЦК от 14 марта 1930 г., в вопросе коллективизации партия уже исправляла «перегибы» и «искривления партлинии». А.А. подчеркивает: «именно после 30 года меня посылали на это дело».)

Цибарт. Блокнот

Важные посты, в связи с переворотом сложившихся общественных отношений, пришли к А.А. смолоду. С его стороны, этому отвечали чрезвычайно остро выраженные черты его собственного характера: честолюбие в сочетании с умением учиться, необыкновенными работоспособностью, энергией и волей к успеху; непрестанная, упорная и кропотливая «работа над собой». Самая примечательная из этих черт – в прямом смысле мистическая вера А.А. в свою особую роль: желательно на научном или инженерном поприще, но, коль скоро административные задачи не оставляли ему возможности заниматься творчеством, то хотя бы на поприще общественном.

Это было частью настоящего культа. А.А. верил, в буквальном смысле, что заключил личный «Договор с Природой»; в дневниках 1935-1937 гг. (более ранние тетради утрачены, но из сохранившихся видно, что «Договору» 1930-го года предшествовали и другие подобные) едва ли не каждая запись завершается сакральными «Договор в силе!», «Природа я Твой!», «Природа помоги!». Недоставало в этой вере, как будто, лишь идеи личного бессмертия («Природа, я твой до гроба», «обещаю до самой смерти» и т.д.). Но, отвлеченно говоря, само чувство непосредственного личного контакта с властью универсума, плюс допущение возможности прямого «договора» (завета) личности с ней, в котором личность обязывается ей послушанием (моралью), а в ответ рассчитывает на ее благоволение и водительство – в этом и состоит суть религии. Исповедь и просьба (молитва) – главные выражения веры. Именно они и составляют основной объем дневников А.А.

Согласно своему «Договору», он обязывался целым списком самоограничений и требований к себе, от таких как (периодически) «не курить и не нюхать табак» до «быть чутким и отзывчивым, поступать с людьми так, как я бы хотел, чтобы со мною поступали, если бы я был на их месте». А кроме того – что для нашего изложения главное – он был должен «Природе» непрерывным самосовершенствованием («ростом»). Природа, со своей стороны, должна была хранить и направлять его в осуществлении своего предназначения. «...Я буду все время над собою работать иначе я недостоин Договора». «Ведь не карьеры и не славу хочу я, только одно – рост.» «Цель существования – осуществление миссии.» «Договор в силе! Я буду еще крепче, еще напряженее работать над собою.» «Я избранник Твой [Природы], Твой сын и то что мне будет суждено сделать и открыть будет за лучшие идеалы человечества. Никогда для помощи угнетению.» «Сделаю все, чтобы стать достойным моей особой миссии, выполнить с честью, чтобы сына своего не пришлось стыдиться. Смело бороться с собствен<ным> телом, с привычками и вперед итти. К знанию, науке, природе. К свободной и исследов<ательской> работе, не связанной с зарабатыванием куска хлеба»...

Когда А.А. просил у «Природы» совета, он прибегал к магической процедуре жеребьевки – попросту вытягивал бумажки... Имеют значение для А.А. совпадения, трамваи с номерами 13, то, что мимо окон пронесли пустой гроб... Отношение к рациональности сформулировано и прямо: «Хотя голова в момент решения сказала бы, что это ошибка, особые, важные решения санкционировать Природой».

Возможно, эта персональная религия не покажется столь странной в деятеле-коммунисте, если принять во внимание общий квазирелигиозный характер коммунистической идеологии. Показательна в этом плане благосклонность новой власти к т.н. космизму, хотя бы к туманно-метафорическому учению Вернадского о «ноосфере», в котором этот мыслитель един с мистиком Тейяром де Шарденом и весьма далек от ортодоксального материализма. Сам А.А., надо сказать, в какие-либо философские или метафизические аспекты своей религии ни в малейшей степени не вдается; однако и счесть его настойчивые молитвенные обращения к «Природе», тем более страстные и детализованные, чем серьезнее и критичнее соответствующие периоды его жизни, лишь чем-то вроде фигур речи, точно невозможно.

Цибарт. БлокнотЦибарт. Блокнот

По-своему поняли дневники А.А. в 1937–1938 гг. на Лубянке: там его записи были признаны «контрреволюционными, фашистско-мистического характера»...

Вождизм, сталинизм – весьма примитивный культ, но культ в точном смысле слова. Безграничное доверие самого А.А. (в 1930-х гг.) лично Сталину поистине религиозно, он для А.А., хоть это слово и не называется, пророк его собственной веры. «Он гений, он друг человечества и за ним надо итти безоговорочно». «Сталин по-моему не человек. Он гигант, он мифический бог, о котором будут говорить, писать.» «Жизнь отдам за дело партии – Сталина. Хотел бы ему активно помочь в его тяжелом положении, когда он окружен предателями среди "друзей". Целью моего договора ставило и эту цель.» Религиозная аналогия даже подчеркивается: «Ленин – Христос, Сталин – апостол Павел»; «Сталин – будущее – рай. Троцкий – черт – ад. Мразь, обман» (конец 1937 г.), и т.д., и т.п. – Впрочем, думается, в культе Сталина должна была срабатывать и элементарная психологическая самозащита – вне этого культа не оставалось возможности ни примириться с происходящим, ни сохранять оптимизм в отношении собственного будущего.

Чуть выше уже упомянуто о работе А.А. в Контрольной комиссии. В сохранившихся текстах А.А., особенно в 1937 году, он не один раз и с гордостью говорит о своем многолетнем членстве в КПК, даже о том, что сам исключал «троцкистов» из партии и т.п. Здесь не место каким-то образом извиняться за его установки, но следующее все-таки хотелось бы сказать. Думается, что в это время в его интересах было и преувеличивать свои заслуги на этом поприще. К тому же до второй половины 1930-х гг. исключение из ВКП(б) еще далеко не обязательно означало последующие репрессии, многие исключенные вновь получали рекомендации – такую рекомендацию по меньшей мере однажды давал и сам Цибарт (А.Н. Зайцеву), – и становились кандидатами и членами ВКП(б) вновь, занимали видные посты. Главное же, в этой активности А.А. сохранялась-таки настоящая убежденность, в отличие от активности тех, кто в 1937-м году исключал его самого: «я понимаю: если вы меня исключите из партии и я буду понимать – за что... Я по своей работе многих исключал из партии. Если человек осознает, за что его исключили – это правильно исключили»...

...Отступая к упомянутому в дневнике «куску хлеба». Как человек, выросший в нужде, А.А. откровенно ценит материальное благополучие. Хорошие «квартира, жалованье, дача» всегда упоминаются в его дневнике в числе пожеланий, и контраст с окружающей бедностью его по-видимому не смущает. А стесняться партийной элите было чего. «Обслуги» у А.А., правда, не имелось, если не считать одной женщины, какое-то время жившей в доме А.А. и бывшей скорее другом семьи (ее дочь гостила у супруги А.А. Марии Иосифовны еще через многие годы после его исчезновения). Но, как вспоминала М.И., во время одного из домашних приемов, при накрытом столе, жена одного из приглашенных... обежала окна и задернула занавески: простым гражданам из окон дома напротив этого стола не следовало видеть. Наверное, то было в квартире в Малом Толмачевском переулке, 8, кв. 2 – на низком этаже, или еще в квартире в бывшем особняке на Малой Ордынке, 15 (кв. 6). Особой приобретательской страсти не было: переезжая на новую квартиру в 1935 г., А.А. предпочел пятикомнатной 92-метровой четырехкомнатную 65-метровую – в Доме специалистов на улице Садовая – Земляной вал, 23 (кв. 20); но по тем меркам (в особенности) и это роскошь. На лето снимали (или то были ведомственные?) дачи: в Ильинском, позже в Малаховке. В 1936–37 гг., сложив премии от Орджоникидзе и за две победы МММИ в соцсоревновании втузов (третьей премией за соцсоревнование было пианино) и заняв еще денег, А.А. строит в Малаховке собственную дачу: большой участок с соснами, спускающийся к Македонке, двухэтажный рубленый дом в пять комнат с кухней, открытой террасой и балконами (уборная на участке, колодец, голландские печки и керосинки); этой дачей сам А.А. воспользоваться уже не успел. «Эмка» с личным водителем и, как знак принадлежности к номенклатуре, револьвер были, ясно, казенные. – «Советский буржуй» – встречается в дневнике А.А. и такое определение – это не тот, кто всем этим обладает, а «перерожденец, мещанин... которого воспитали годы спокойной жизни». «А мы-то забрались на вышку, благодаря партии с самых низов». «...Забрались мы на вершину матер<иального> благополучия. Начать <падать> с башни тяжело больно» (декабрь 1937).

(Любопытны наблюдения А.А. над женами чиновников в Сочи, 1935 г.: «...затем Волина говорит "за последнее время стали приезжать совсем плохо одетые женщины, как женщине можно не переодеваться 3-4 раза". Жена Кукса (директ. Колом. зав.) принимает на свой счет и говорит, что не поехал муж и не сумела "захватить наряды"», и т.д.)

Также не скрывает от себя А.А. и другой себялюбивый мотив, кроме материального, а именно честолюбие: важно не только «оставить заметный след в истории человечества» – но и, в числе пожеланий ко всякой будущей должности, обязательно более прозаическое «и чтоб место было видное»... Да и само понятие миссии (возложенной на него «Природой») в общем лишено у А.А. как будто обязательной в нем конкретности, это, как уже сказано, только некая значительная роль. «Стать крупным научным работником известным СССР и заграницей, если это уже невозможно крупным общественным политическим или дипломатическим деятелем.»

У директора втуза до самого его ареста так и не появилось собственных печатных научных работ. Но – если уместно ставить кому-либо в заслугу то плохое, которого он не совершал – у него не было и научных работ в соавторстве... Цибарт. Блокнот

Прямой смысл всех тех требований, которые А.А. предъявлял к себе согласно своему мистическому «Договору», и в особенности взысканий за их неисполнение, по его записям не всегда можно понять. Вот простейшие из таких обязательств – характеризующие его стиль работы. Немецкая пунктуальность налицо. «Обещания (все то, что сказано хотя вскользь другому человеку дома или по службе) точно в назнач<енное> время выполн<ять>. 1 день просрочки 4000.» «Точность свид<аний> и засед<аний>, совещ<аний> 1 мин. проср<очки> – 10.» «На письма ответ не <позже> 3 дней 1 день проср<очки> – 80.» «План работы на день ... нет плана – 500»: хуже всего «время рваное». «Проверка выполн<ения> моих указаний ежеднев<но> ... Проверка выполн<ения> данных мне указ<аний> ежеднев<но> 1 сл. – 40». «Работа по росту (читка научн. книг по плану, занятия с препод<авателями>, упражнения памяти) д<олжны> производиться в утренние часы, до служебной работы. На свежую голову и память. Вечером чтение газет, худож. литературы, самоэкзамен и необ<ходимое> чтение научной литературы ... занятия должны быть упорными и систематическими». Кроме того, «рост» предполагал упражнения воли, заботу о здоровье и многое другое. А, видимо, в качестве докучной необходимости А.А. дает себе и такое обещание: «иметь к 14 и 29 план посещ<ений> друзей и верхов 1 день проср<очки> 1000» (когда же тучи над головой А.А. сгущаются, «верхи» предписывалось посещать даже «со всякими пустяками»)...

Упорство А.А. в самосовершенствовании, главное – в научных (самообразовательных и творческих) занятиях, было действительно сродни религиозному рвению. Здесь им движут не только чисто научные интересы, но и жесткие обязанности по «Договору». Отметка «расту» часто сопровождает даже такие дни, когда самому его существованию угрожала опасность. Как видно, не знавшие А.А. специалисты не случайно принимали его за профессора (один такой случай он отмечает в дневнике: «у Энтина директор КИМ'а – Вольный называл меня все время профессором», есть пример и из другого источника). Безусловно, А.А. далеко не был кем-то чуждым техническому вузу или только «карьерным» директором.

Жена и дочери рассказывали, что в качестве отдыха А.А. решал математические задачи – иначе и быть не могло, судя по его напряженным графикам. Однако невнимания к близким это не значило. И о жене со всей ее родней и о детях А.А. думает и беспокоится постоянно. Вообще А.А., и это его выраженная характеристическая черта, чрезвычайно нуждается в близких людях и сам не бывает к ним безучастен. В его манере – обстоятельные письма к родным; он огорчается, если не получает таких же (это касается, конечно, не только писем из лагеря). Отношение к тестю и теще, в разное время жившим с семьей, и к братьям жены – неизменно уважительное и сочувственное, ее племянница – «моя любимая Наташа» (в письме из Магадана), ее племянник Костя, после ареста отца (шурина А.А.) и потери матери, живет у А.А. в доме. Об этом шурине он хлопочет, не считаясь с возможными «неприятностями» (какими бывали «неприятности» в 1930-х годах, известно). Что до отцовских чувств, то, точно, таких можно было бы пожелать любому отцу в любой семье. В его дневниках за три самых загруженных занятиями наукой, сверх служебных обязанностей, и притом самых тяжелых года (последних на свободе) – ни одного замечания вроде того, что кто-то из родственников жены или школьных товарищей старшей «Элечки» пришел не вовремя, докучает, отвлекает от дел, дети шумят и т.д. Напротив, по выходным дням он сочиняет для детей нескончаемые сказки с продолжениями, устраивает «кучу малу» с компанией Элиных друзей, смотрит с детьми «волшебный фонарь» (диаскоп), ставит (только что «реабилитированную») елку с подарками; через начальника, крупного чина в НКТП, достает детям небывалую тогда игрушку – домашний автомобиль с мотором. А младшая «Светка» прямо входит в его тайный культ, она – «залог Договора». За неделю до своего ареста А.А. тревожится и о таких, например, вещах: «...ездил со Светкой на детский утренник. Поехал в 7 часов на машине, смотрели иллюминацию. Она очень устала. Легла спать не покушав как следует»...

А.А. Цибарт с дочерью Элей Света Цибарт

Что касается родственников в Польше – А.А. помнит о них до конца, сочувствует матери и сестре, но, как уже говорилось, самое позднее в 1933-м году всякое общение и переписка с ними уже невозможны, а попытка дать о себе весточку через командированного в Европу сотрудника в конце концов становится известной в НКВД. Двух- или трехлетнее проживание отца и брата в Москве («были выписаны мною»), подарки от сестры (искусное и очень характерное немецкое рукоделье) – это было раньше. А в декабре 1935-го, например: «Меня вызывала для дополнит<ельной> беседы в связи с проверкой парт. документов, в райком т. Першман. Много расспрашивала о моих родных что в Польше. Осталась удовлетв<орена>»...

...К великому сожалению, утрачены не только большинство тетрадей дневника (плюс конспекты научных книг, которые А.А. вел ежедневно, учебные тетради «вопросов», «наизусть», «для памяти» и книга «плана роста», возможно еще другие), – но и особая «Тетрадь рассуждений». Отсутствует важнейший источник по личностной биографии А.А.

Пропали также все письма А.А. из лагеря от начала заключения до июля 1943 г., «главная» фотокарточка А.А. времен директорства, и многое другое.


*  *  *

...Итак, в марте 1919 г. А.А. Цибарт был «переброшен ЦК в прифронтовую полосу в Гомель». Произошло ли это в порядке партийной дисциплины, и в этом случае А.А. уже тогда был «номенклатурным работником», или, скорее, его добровольное согласие на «переброску» и должность в Гомеле и знаменовало вхождение А.А. в номенклатуру, можно только гадать.

Только 14 января Гомель взяли войска Красной армии.

23 марта 1919 года в издании Гомельского губкома «Полесский коммунар», печатавшемся на страницах газеты «Известия революционного комитета г. Гомеля и уезда», находим «Обязательное постановление № 11. О предоставлении сведений о наемных работниках в отдел труда», подпись – Цибарт. (В дальнейших постановлениях губкома за его подписью указывается должность: «комиссар труда», «зав. отдела труда».) А 24 марта 1919 г. здесь разгорелся т.н. «стрекопытовский мятеж», в результате которого двенадцать партийных руководителей были казнены; подавлен мятеж был 29 марта. Об этом событии А.А. в своей (краткой) автобиографии ничего не сообщает.

26 апреля 1919 г. была образована Гомельская губерния РСФСР, происходит реорганизация местной партийной и советской администрации. На доминирование в ней претендует группа товарищей из Могилева, поддержанных Москвой, и Цибарт для местных советских партработников ассоциировался с этой группой.

27 мая на заседании пленума Гомельского губернского комитета РКП(б) с представителями уездных комитетов губернии А.А., в числе прочих, избирается кандидатом в Гомельский губисполком; член исполкома. Отправлял должность заведующего отделом социального обеспечения и труда губисполкома, также работал заместителем председателя Гомельского губпрофсовета (губернского совета профессиональных союзов).

Крупнейшим из партийных деятелей, коллег А.А. по Гомельскому губисполкому в это время, был уроженец Гомеля, член РСДРП с 1913 года М.М. Хатаевич – главный борец за установление в Гомеле советской власти, председатель Полесского комитета РКП(б). (С 1930 г. Хатаевич – член ЦК ВКП(б), в 1932–1937 годах – член Политбюро ЦК КП(б) Украины, его считают ответственным за «голодомор»; в 1937 году расстрелян. Сталин, фигурально выражаясь, расстрелял практически всю историю ВКП(б), так что в СССР вынуждены были забыть своих знаковых лиц, как и многие яркие страницы этой истории.) В результате реорганизации, председателем Гомельского губкома РКП(б) с апреля 1919 по июль 1920 г. был А.М. Ханов (член РСДРП с 1907 г.), какое-то время в 1919 году на этой должности был И.З. Сурта (в 1937 году член Президиума ЦИК БССР, В 1936–1937 президент АН БССР, расстрелян). Хатаевич был оттеснен на вторые роли в руководстве губернией и вскоре на некоторое время Гомель покидает.

«По партийной линии, – пишет А.А. в своей краткой автобиографии, – был все время членом бюро Губкома и заведывал Польской секцией Губкома по введению [?] работы. За время работы в Гомеле (1918 [1919] – 1920 г.) пришлось вести борьбу с бундовцами и еврейским национальным движением».

«Польская секция Губкома» – видимо, Польбюро. В условиях советско-польской войны, работа с польским национальным меньшинством, как и с польскими военнопленными, была для советской власти насущно необходимой. В марте 1919 г. на VII съезде РКП(б) было создано Польское бюро агитации и пропаганды в составе Агитпропотдела ЦК РКП(б), начали создаваться местные отделы Польбюро в губкомах, укомах и союзных республиках. Попытки агитационной и культурной работы с польским населением в Гомельской губернии (в т.ч. открытие курсов, библиотек, школ) предпринимались губкомом и до организации Польбюро, и после его учреждения в Гомельском губкоме в октябре 1919 года. Цибарт, как об этом упоминается в «Полесском коммунаре» (см.), командируется для ведения организационной работы в Речицкий уезд. Правда, отсутствие кадров и средств чрезвычайно затрудняли эту деятельность (см. Поляки Речицкого региона...).

В городе Речица, вероятнее всего, знакомится с Захаром Малинковичем – «простым столяром» и будущим крупным чиновником в Наркомлесе, другом семьи А.А.; в свое время он сыграет в судьбе А.А. важнейшую роль.

Что касается еврейской проблематики. – «Откровенно антисемитская политика белых, гайдамаков, петлюровцев в 1918–1919 гг. вселила в сознание большинства еврейского населения города веру, что в условиях гражданской войны Советская власть даст какие-то гарантии безопасности евреям»; «еврейская молодежь массово (по мобилизации и добровольно) шла в отряды Красной Армии», и т.д. Однако «об истинных целях административных и партийных органов в решении еврейского вопроса, и прежде всего еврейского самоопределения, говорят следующие факты: в Гомеле оказались разгромленными все формы внутренней еврейской жизни, в 1919 г. – ликвидирована городская еврейская община, закрыты большинство еврейских общественных организаций, запрещены все городские организации еврейских политических партий за исключением организаций еврейской Коммунистической партии и Поалей Цион [ЕСДРП – еврейская социал-демократическая рабочая партия]» (Гершанок, Райский); вскоре исчезнут и они.

Конкретно «борьба с бундовцами» не могла иметь слишком жестокого характера – сам Ленин был склонен «отыскивать с ними компромисс», и в 1920-м г. левое крыло Бунда вливается в РКП(б). Тем не менее борьба велась, и Гомель был ее передовой линией. Здесь находились ЦК Бунда (Всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России), как и ЦК евсекции (еврейской секции) РКП(б). Национальная программа Бунда сводилась к установлению культурной еврейской автономии внутри страны, но и этого было для большевиков чересчур: «местные большевистские партийные и советские органы власти в борьбе с еврейскими партиями применяли откровенно репрессивные меры. Клуб, построенный на средства раббундовцев и принадлежавший ЦК Бундовской партии в Гомеле, был реквизирован, выпуск бундовской газеты – запрещен. 21 июля [1919 г.] и вовсе принимается решение об усилении борьбы с "буржуазно-националистическими взглядами" Бунда. Позже, в связи с ликвидацией всех институций еврейской общины города, как и еврейских общественных и партийных организаций, их имущество и средства передавались местным организациям еврейского комиссариата». Впрочем, не пользовалась полным доверием губкома и сама евсекция, проводившая «политику разоблачения» других еврейских партий «перед широкими массами» (см. Гершанок, Райский)...

Какую точно роль играл во всей этой политике Цибарт, неизвестно.

Вряд ли стоит разъяснять, что эта большевистская деятельность не означала антисемитизма как разновидности ксенофобии. Ничего подобного даже близко нет и в характере А.А.

В 1920-м году, в связи с критикой губкома и губисполкома на губпартконференции и II губсъезде Советов за «расшатанность партийного и советского аппарата», состав гомельского руководства опять обновляется. К началу мая 1920 г. в руководстве губернии назрел конфликт; новые люди, борясь с прежними за влияние, формально ведут «борьбу с расхлябанностью, разгильдяйством, пьянством и преступлениями среди ответственных коммунистов, советских работников губернской верхушки». Кампания начинается с «дела» некоего Абрамовича, продолжается... «делом Цибарта» (подробности пока автору очерка неизвестны), затем идут и другие «дела» (все сведения и цитаты см. Елизаров), – но А.А. слишком трудно заподозрить в чем-то подобном. Как бы то ни было, вышестоящие партийные органы значения «делу» не придали. Скоро следует новое важное назначение. Карьерный взлет идет, похоже, по нарастающей.

В 1920 г. – романтическое знакомство А.А. с Ольгой А. Адамович. Вероятнее всего, это произошло еще в Гомеле: в следственном деле А.А. имеется письмо от нее от 7 декабря 1936 г. с обратным адресом «Гомель, Кооперативная 68, Управление Белорусской ж.д., Грузовая служба». «Долик милый, ты завладел мной окончательно. Ты целыми днями один в моих думах. И ложась с вечера и просыпаясь по утру еще далеко до рассвета, я грежу о тебе...» Младший брат Адамович бывал в Москве. Переписка с ней велась, по крайней мере, в 1935–1937 гг.; в эти годы бывала в Москве и сама Адамович – для маленькой Светы «тетя Оля».

А. Цибарт, 1922. Данциг

А.А. Цибарт. 1922 г., Данциг

Продолжается советско-польская или «польско-большевистская» война; в июле 1920 г., А.А. в Минске. «В 1920 году был переброшен в Минск, где был сначала председателем ВСНХ Белоруссии, а затем, когда бывш. лидер Бунда А.И. Вайнштейн перешел в нашу партию, он был назначен председателем ВСНХ, – зам. пред. ВСНХ» (РГАСПИ, автобиография). Заместителем председателя Белорусского ВСНХ Цибарт работает по апрель 1922 г. С декабря 1920 г. также был особоуполномоченным ВСНХ Белоруссии по Западной области (вошедшей по итогам советско-польской войны в состав Польши).

Внешторгбел

...Рижский мирный договор 1921 г. между советскими Россией, Украиной и Белоруссией, с одной стороны, и Польшей с другой, положивший конец советско-польской войне, и Рапалльский договор между Германией и РСФСР 1922 г. предусматривали заключение торговых соглашений между бывшими противниками. Ситуация в экономике Белоруссии, в этот год, описывается так (см. Внешняя торговля ССРБ, 1924): «Белоруссия, несколько лет подряд бывшая театром военных действий, пережившая несколько оккупаций и испытавшая хищническое хозяйствование временных властителей, вышла из борьбы в состоянии полной разрухи и расстройства производительных сил и материальных ресурсов. ... НЭП еще не вступил в свои права, и частная хозяйственная инициатива только еще делала первые робкие шаги...». В принятом ЦИК ССРБ (Советской Социалистической Республики Белоруссия) в 1922 г. положении «О взаимоотношениях управления Уполнаркомвнешторга [уполномоченного Народного комиссариата внешней торговли] Белоруссии с НКВТ [наркоматом внешней торговли] РСФСР» подчеркивалось, что Белоруссия, представлявшая собой транзитный путь для торговых сношений всей Советской Федерации с Западной Европой, должна быть поставлена касательно внешней торговли в исключительные условия, при этом отношения с Польшей и Германией характеризуются как важнейшие; отмечается необходимость создания торговых представительств Белоруссии (см. Мигун).

С апреля 1922 г. А.А. Цибарт был заместителем наркома внешней торговли Белоруссии, а с августа 1922 г. торгпредом Белоруссии в Варшаве и Берлине.

В этот, белорусский период А.А. тесно контактирует с А.Г. Червяковым – председателем ЦИК и СНК, наркомом по иностранным делам Белорусской ССР. В июне 1937 года, предвосхищая смертный приговор, этот деятель застрелился; в конце 1937 года Цибарта исключают из партии в т.ч. за «связь с Червяковым». Об их отношениях, может быть несколько преувеличенно, высказывается на партсобрании института им. Баумана один из главных институтских «травителей» Цибарта П.М. Зернов. – «О связях с Червяковым. [Обращаясь к Цибарту:] Нечего прикидываться ребенком! Когда был доклад Червякова в институте, перед всей аудиторией в 500 человек была продемонстрирована ваша тайная связь. Когда было собрание, Червяков вышел, Цибарт обнял его и перед всем собранием они облобызались. А когда Червяков делал доклад, он десятки раз вспоминал своего друга, свою дружбу с Цибартом. Я не сомневаюсь, что Червяков и в 35 и в 36 году приезжал к тебе [Цибарту] на дачу. Я сам жил в Ильинском и был свидетелем одной встречи. Больше того, он приезжал в институт, но, кроме твоего кабинета, никуда не заходил»...

Сработает против А.А. и другая белорусская «связь» Цибарта – деловое знакомство с «разоблаченным» в июне 1937 г. «врагом народа» В.Г. Кнориным (Кнориньшем), в 1920–1922 гг. секретарем Центрального бюро КП(б) Белоруссии. «Цибарт очень часто фигурировал своими связями с Червяковым, Кнориным и рядом других фамилий. Когда же стало известно их вражеская физиономия, он начал говорить, что я их конечно знал по Белоруссии, но у меня с ними были только деловые отношения. Я в это поверить не могу...» (из донесения Зернова в НКВД 16/XI-1937 г.; орфография, что говорится, сохранена). У Кнорина действительно были в то время разногласия со Сталиным, именно, он активно противодействовал курсу на искусственную «белоруссизацию» республики. В той или иной мере, как кажется, в этом с ним был солидарен и Цибарт. В частности, отрицательное отношение Кнорина к тому социально-политическому феномену, каким является «арыгiнальны» белорусский язык, Цибарт видимо разделял – о чем можно косвенно судить по той уверенности, с какой впоследствии говорила его супруга, уроженка Минска: «белорусского языка не существует». Но до таких подробностей, как смысл разногласий Кнорина со Сталиным, и мнения по этому поводу Цибарта, преследователи А.А. не доходят – им достаточно одного факта их «связи».

Что до Вайнштейна, то его арестуют еще только в феврале 1938 года, – на два месяца позже Цибарта...

Вайнштейн, Червяков, Кнорин

А.И. Вайнштен (1877–1938); А.Г. Червяков (1892–1937); В.Г. Кнорин (1890–1938)


Важная хозяйственно-политическая деятельность А.А. в Белоруссии также длится недолго.

С января 1923 г. А.А. Цибарт в Москве, работает председателем правления Егорьевско-Раменского объединения хлопчато-бумажных фабрик.

Цибарт. Егорьевско-Раменское объединение хлопчатобумажных фабрик

Вскоре, на основании декрета ВЦИК и СНК РСФСР от 10 апреля 1923 г. «О государственных промышленных предприятиях, действующих на началах коммерческого расчета (трестах)», объединение преобразуется в Егорьевско-Раменский Государственный Хлопчато-Бумажный Трест. (Тресты – важнейший инструмент НЭПа в государственной промышленности.) Правление, согласно уставу треста (принятому 19 октября) «в составе трех лиц», имело «местопребывание в г. Москве» и обязано было «состоять членом местной товарной биржи»; назначалось ВСНХ РСФСР «по получении заключения от ЦК Всероссийского профсоюза рабочих текстильной промышленности сроком на один год». Как это и было в общем случае, Егорьевско-Раменский трест действовал под общим руководством ВСНХ «на началах коммерческого рассчета с целью извлечения прибыли» без «переложения ответственности на какие либо другие государственные органы или общегосударственную казну»; включал к моменту опубликования своего устава 10 текстильных фабрик: это «Красное знамя» (Раменская), «Трудящийся рабочий» (Ваниловская), «Вперед» (Барановская), «Красный воин» (Мастерова), «9-е января» (Лопатинская), «Молот и серп» (Садковская), «Вождь пролетариата» (б. Хлудовская), «Победа пролетариата» (красильно-набивная), «Победа пролетариата» (Механическо-ткацкая и ШЕД) и Городецкая фабрика.

Адольф Августович Цибарт

Как значится в адресной книге «Вся Москва», А.А. живет в это время на Б. Лубянке, 20 (кв. 9). Ныне в этом здании приемная ФСБ.

12 февраля 1923 г. – день свадьбы А.А. и минчанки Марии Иосифовны Сыч (1902–1988), дочери столяра-краснодеревщика, поляка. Незадолго до этой даты ее старший брат Николай, по-видимому непричастный ни к какой политической деятельности, был расстрелян за переход белорусско-польской границы. Видимо, брак А.А. можно расценить как шаг смелый или независимый. Еще можно заметить, что, если даты в автобиографии и дневнике А.А. верны, М.И. уехала с А.А. из Минска в Москву еще до заключения брака.

В декабре 1923 г. А.А. Цибарт был переброшен в Казахстан (тогда Киргизскую АССР), в столицу автономии Оренбург, на должность директора Илецкого соляного промысла – с 1924 г. именуемого Илецкий государственный соляной трест (позже «Илецксоль»). Задача была важной – соли в стране не хватало, – здесь до назначения А.А. побывали Фрунзе, Куйбышев, Калинин...

В этом же месяце, в декабре, в Оренбурге родилась старшая дочь Адольфа Августовича и Марии Иосифовны Эльфрида-Леокадия (1923–1996). А. Цибарт с супругой, Оренбург 1923-1925

В 1924 г. в Илецке (историческое название Илецкая Защита, ныне Соль-Илецк) началось «капитальное переоборудование основных производственных единиц рудника – солеразмольной мельницы, силовой станции, подсобных мастерских, материальных складов, динамитных магазинов» – эти работы завершены уже после отъезда Цибарта, в 1927 г.; «улучшились жилищно-бытовые условия, повысилось культурно-просветительское обслуживание рабочих» (см. Аксенов). «В 1924 году рудник достиг уровня добычи 1913 года, а в 1927 году этот уровень был превзойден в два раза» (см. сайт История Оренбуржья). «На окраине Илецкой защиты, неподалеку от построек соляного рудника, в 1924 году зародился маленький больничный городок» (см. Секерж). Работали на руднике в основном заключенные, о чем в советской литературе не сообщалось, но точное указание на соседство новых медпунктов с рудником говорит о том, что именно для этого несвободного контингента рабочих они и предназначались, и очевидно были созданы новым руководством Илецкого треста.

Мелочь: в это время подрабатывает (обходя «партмаксимум») фельетонами в местной печати, – одну заметку, касающуюся не6режности партийной чиновницы при проведении «кампании за вступление в МОПР [Международную организацию помощи борцам революции]» – «завженотделом 2 райкома РКП(б), проснись!», – удалось отыскать в интернете, в Оренбургской газете «Смычка», под псевдонимом «дядя Адя».

В 1924 году А. А. Цибарт – член президиума Казпромбюро ВСНХ РСФСР. «14 ноября... годовщина как меня Казакст. Крайком назначил Членом Презид. Кир[гизского] ВСНХ» (Дневник 1937 г.). – С марта 1925 – член коллегии и 1-й заместитель председателя ЦСНХ (Центрального совета народного хозяйства) Казакской АССР.

(Киргизами, точнее киргиз-кайсаками или киргиз-казаками, именовались до 1925 года казахи. До 1925 г. существовала Киргизская АССР, со столицей в Оренбурге, затем это Казакская АССР со столицей в Кзыл-Орде, Оренбург в автономию уже не входит. В дальнейшем, в 1936 году, в названии республики меняется одна буква – она была переименована в Казахскую АССР, – а затем преобразована в Казахскую Советскую Социалистическую Республику – Казахстан. – Промбюро – существовавшие с 1920 по 1928 гг. советы народного хозяйства крупных промышленных областей и автономных республик РСФСР, руководившие губсовнархозами и предприятиями, подведомственными ВСНХ РСФСР; всего их было 7, в том числе Промбюро Киргизской, позже Казакской АССР. Вышеприведенная цитата из дневника А.А. видимо может быть уточнена так: «14 ноября 1924 г. краевой комитет ВКП(б) КАССР назначил А.А. Цибарта членом Президиума Киргизского, с 1925 г. переименованного в Казакское, Промбюро ВСНХ РСФСР».)

В это время А.А. не мог, очевидно, не контактировать с будущим наркомвнуделом Ежовым (бывшим в 1924–1925 гг. зав. орготделом Киргизского обкома ВКП(б), а в 1925–1926 – зам. ответственного секретаря Казакского крайкома). В 30-х годах А.А. будто бы вспоминал о каком-то своем давнем с ним знакомстве (о чем можно судить из того, как будущие «травители» А.А., смелея, подвергают это сомнению).

После казахской командировки, А.А. – в руководстве всей государственной (хозрасчетной) текстильной отраслью РСФСР. В сентябре 1925 г. А.А. Цибарт вернулся в Москву, где работал директором (в разное время, одним из двух или трех) директората текстильной промышленности ВСНХ РСФСР. Директораты – отраслевые подразделения Центрального управления государственной промышленностью (ЦУГПрома) ВСНХ РСФСР.

О деятельности А.А. на этом посту можно составить представление по многим его статьям и заметкам в журнале «Швейник».

журнал Швейник 1926 годжурнал Швейник 1927 год

К 1924-му году на долю трестов приходилось 80% всей производимой продукции страны, однако именно текстильными трестами выпускалось лишь 10% от объема швейной продукции в целом, покупатель предпочитал «квартирника-кустаря». Одной из причин этой отсталости была разобщенность швейных предприятий и трестов, а также недостаточное внимание к ним губернских совнархозов. В 1926 г. директор директората А.А. – также председатель выборного органа фабричной швейной промышленности – Бюро Постоянного Совещания по делам швейной промышленности, созданного с целью координации работы отдельных трестов и представительства их интересов в высших хозяйственных и правительственных органах. К Совещанию, относящемуся поначалу лишь к промышленности РСФСР, вскоре присоединились Белоруссия, Азербайджан и Украина (всего 26 трестов), затем, возможно, и другие республики. Деятельность Бюро аннонсируется Цибартом в статье начала 1926-го года «Ближайшие задачи фабричной швейной промышленности».

Среди других тем, по которым А.А. высказывается в «Швейнике» в 1926-м году – состояние капиталов государственной швейной промышленности; разделение труда и конвейер; возможность введения второй смены; разработка единой учетной единицы; организация обмена опытом, а также прошедший в 1926-м году пленум Постоянного совещания швейной промышленности, и др. В 1927 г. при Постоянном совещании швейной промышленности создается Комиссия по стандартизации проз- и спецодежды, А.А. Цибарт – ее председатель. В этой связи выходят две статьи в «Швейнике». Со всеми найденными статьями Цибарта, в т.ч. этого периода, можно ознакомиться на этом сайте.

Кроме энергичной административной деятельности и совершенного владения экономической наукой в приложении к условиям НЭПа (см., напр., статью «Наши капиталы»), Цибарт (что и естественно) демонстрирует особый интерес к развернувшимся в то время исследованиям в области рационализации или иначе научной организации труда, связанным в России 1910–20-х гг. главным образом с именем О.А. Ерманского (о нем еще будет речь далее). В статье «Что дает разделение труда и конвейер», замечая, что «конвейерная система – идеал разделения труда», А.А. предостерегает: «...в небольших предприятиях (а они составляют большинство) нужно к вопросам разделения труда, и в особенности к введению конвейера, подходить сугубо осторожно и ни в коем случае не копировать слепо опыта больших фабрик». Любопытно подтвержденное статистически наблюдение, что в результате введения конвейера производительность труда неквалифицированных работников растет пропорционально больше, чем квалифицированных.

В 1928 и 1929 гг. статей А.А. в этом журнале не появляется.
 

Деловой двор, ВСНХ, НКТП

Пл. Ногина (Славянская площадь), открытка 1935 г.
Здесь с 1925 г. располагался в т.ч. директорат текстильной промышленности.
Деловой двор. ВСНХ РСФСР; ВСНХ СССР; НКТП СССР
 

Итак, с начала 1920-х гг. по это время, Цибарт, в основном – хозяйственный деятель, проводник «Новой экономической политики». Характерно, что в его статьях 1926 и 1927 годов в журнале «Швейник» (возможно, были статьи в других журналах или другие печатные работы) ни разу не поминаются Ленин или Сталин, как и не встречается аббревиатура ВКП(б)...


*  *  *

К концу 1920-х, с первой пятилеткой, НЭП фактически прекращает свое существование. Начинается «индустриализация».

Техническая школа – в фокусе внимания партии. Замысел ее реконструкции, предпринимаемой ВКП(б), в том, чтобы максимально подчинить образование конкретным нуждам промышленности.

Решениями июльского (1928 г.) и ноябрьского (1929 г.) Пленумов ЦК ВКП(б) втузы прикреплялись к соответствующим промышленным наркоматам и ведомствам (т.н. «отраслизация»); многофакультетные политехнические учебные заведения разделялись на специальные отраслевые учебные заведения. Ввиду острой необходимости инженеров-практиков, срок обучения во втузах сокращается до 4-х и даже, для некоторых из них, до 3-х лет. Вместе с тем, провозглашается и борьба за качество подготовки специалистов, поставленное под удар, а также указывается на «необходимость систематического повышения доли затрат на техническое образование и научно-исследовательские работы» (и постановлением ЦИК и СНК СССР от 18 ноября 1929 г. финансирование технических учебных заведений увеличивается).

Число втузов вырастает в это время на порядок. Во исполнение директив ВКП(б), на базе крупных многопрофильных втузов, «громоздких», но «пораженных внутренним параличом» – в частности «колосса на глиняных ножках» МВТУ (Московского высшего технического училища, наследника Императорского московского технического училища) и «подобных» ему Ленинградского Политехнического института, Московской Горной академии и др., создаются по нескольку новых, путем их деления по специальностям; таким образом только и можно было осуществить задачу «сцепления» втузов с соответствующими промышленными объединениями. Одним из главных кураторов этого процесса (и автором приведенных цитат) был Д.А. Петровский (Давид Александрович Липец-Петровский – член ЦК Бунда и затем видный деятель РКП(б) – ВКП(б) и Коминтерна – кстати, имевший хорошее экономическое, но не техническое образование), – первый начальник Главтуза (Главного управления втузов и техникумов) ВСНХ, а с 1933 г., через некоторое время после того, как 5 января 1932 г. ВСНХ СССР был преобразован в Народные комиссариаты тяжелой (во главе с Орджоникидзе), легкой и лесной промышленности – начальник ГУУЗа (Главного управления учебными заведениями) НКТП СССР. (См. на этом сайте: Петровский, «Реконструкция втузов и борьба за качество»; «Реконструкция технического образования и пятилетка кадров».)

В сущности, это была совершенно чиновничья, бюрократическая по духу реформа, поражающая только революционным нахрапом. Кажущаяся рациональность идеи подчинения образования и науки непосредственно практическим задачам, в данном случае производству, во все времена манит и сбивает с толку чиновника, мало что способного понять в законах развития знания (где важнейшие достижения приходят не там, где их планируют получить). Но социализм, как это давно и совершенно точно осмыслено – это и есть апофеоз бюрократии. Впоследствии (1933) профессор МММИ Беспрозванный отчитывается: «ни одна из научных работ РОМ [лаборатории рациональной обработки металлов] не носит отвлеченного характера обще-теоретических изысканий, остающихся безо всякого применения» (см. Юбилейный сборник, Леонидович); если бы это относилось ко всем лабораториям и действительно было вполне так, деградация втуза очевидно стала бы неизбежной. – Сомнения в пользе «отраслизации» для образования были естественны, и борьба с сомневающимися велась. «Если мы обратимся к тактике реакционной профессуры в период, последовавший за ноябрьским пленумом, то мы увидим, что эта тактика заключается во внешне лойяльном отношении к директивам, направленным на реорганизацию втузов, но что за этой нынешней лойяльной оболочкой скрывается самый злостный саботаж» (см. Петровский, Правда).

Дежурная цитата ответственных работников этого времени – ее приводят и Петровский, и Цибарт – слова Сталина на XVI съезде ВКП(б) 2 июля 1930 г.: «Помните историю с передачей втузов хозяйственным наркоматам. Мы хотели передать всего два втуза ВСНХ. Дело, казалось бы, маленькое. А между тем мы встретили отчаянное сопротивление со стороны правых уклонистов: "Передать два втуза ВСНХ. Зачем это? Не лучше ли подождать. Смотрите, как бы чего не вышло из этой затеи". А теперь все втузы у нас переданы хозяйственным наркоматам. И ничего – живем».

Так или иначе, новая структура технической школы ее не убила – оказалась жизнеспособной. Видимо, само по себе обособление специальностей назрело уже объективно, и принесло больше пользы, чем причинила вреда задача «передать новые втузы на полном ходу промышленности» (лозунг из: Пролетарий на учебе).


*  *  *

В 1929 или 1930 году А.А. работает в МВТУ. Открывается главная страница в его служебной биографии – страница, предопределившая весомый и положительный итог его жизни.

29 января 1930 г. Адольф Августович Цибарт был назначен деканом Механического факультета училища. «Я пришел в институт как декан факультета по постановлению МК [Московского комитета ВКП(б)] – т. Мостовенко, который тогда был ректором МВТУ» (см. партсобрание 1 декабря 1937 г.; А.А. зачитывает и протокол постановления МК о своем назначении, который в стенограмме собрания не приводится). П.Н. Мостовенко – крупный партийный деятель, старый большевик, ректор МВТУ в 1927–1930 гг. Адольф Августович Цибарт

В это время в училище ведется самая активная подготовка к разделению. «Немедленно реорганизовать, – излагает резолюцию партактива МВТУ газета студентов и работников училища "Пролетарий на учебе" (вскоре переименованная в "Ударник"). – Существующие старые организационные формы втузов не только не обеспечивают, но и тормозят действительное приближение втузов к промышленности... Собрание партактива МВТУ признает необходимым и своевременным быстрое проведение реорганизации втузов, на основе полной передачи отдельных факультетов соответствующим хозоб'единениям... Актив требует проведения этой реорганизации втузов в кратчайший срок (не позднее 15 марта).» «Выполним постановление июльского пленума. – ...Чем можно об'яснить существование таких втузов, как МВТУ, с 75-ю специальностями? – Только расточительством народного состояния. Этого не будет, когда втузы будут переданы промышленным об'единениям»...

Похоже, что наиболее интеллигентная часть невольно вовлеченных в этот процесс – «реакционная профессура», неустанно разоблачаемая «пролетариями на учебе» как «классовый враг», и студенты-«картузники» – была едва ли не в отчаянии.

«Вплотную к заводам. – ...Реорганизация втузов с самого начала встретила открытое сопротивление реакционной части профессуры, при "болезненно-безразличном", а по существу враждебном отношении большинства, из так называемого "болота". Непонимание решений партии, а порой и отрицательное отношение к ним, наблюдалось и среди определенных слоев студенчества...» «Перестроимся не теряя темпа. Без реакционной тоски о прошлом. – ...Мы должны повести решительную борьбу с паникерством, нытиками, со всеми бегущими от дела перестройки высшей школы. С защитниками и сторонниками "марки МВТУ", с нытиками и паникерами, нам – не по пути. Наша задача – избавиться от этих господ, чем раньше, тем лучше.» «Пора в отставку (Вместо некролога). – Отслужил свою службу седой 60-летний ветеран. Пора и в отставку. Новые пять богатырей – втузов выросли, окрепли и выстроились в один ряд с железобетонными корпусами мощной социалистической индустрии. ... А какой-нибудь из вчерашних "картузников", только что, с болью в сердце, скинувший "инженерскую" фуражку, снова сильно огорчит маму и папу неприятной их тщеславию вестью. – Мамочка! МВТУ – упраздняют!.. Представь себе, я теперь буду студент инс-ти-ту-та... Но помимо пассивных консерваторов найдутся люди готовые защищаться. Особенно их будет много среди профессорско-преподавательского состава. Где, как не в МВТУ до последнего года, более 50 лет существовало особое Политехническое Общество, об'единявшее только инженеров-питомцев МВТУ... теперь нет ни МВТУ, ни, оплота его старой марки, Политехнического Общества...» «Сопротивление классового врага из среды профессорско-преподавательского состава неизбежно. Этому сопротивлению надо дать сокрушительный отпор» и т.д. (Все цитаты из: «Пролетарий на учебе».)

Итак, «Подготовка к разделу в МВТУ шла в течение нескольких месяцев и была закончена в основном еще до постановления президиума ВСНХ. Подготовка была проделана настолько полно и решительно, что опасения вызывала только задержка с подписанием приказа ВСНХ. Училище было готово к разделу. Ждали только приказа...» (см. Красное студенчество. Безболезненный распад МВТУ).

Очевидно, с самого начала этой работы была предопределена и дальнейшая роль Цибарта в новом заведении.

Пролетарий на учебе. 1.03.1930
Красное студенчество. 1930

Меньше чем через три месяца после назначения Цибарта деканом, Приказом по Высшему Совету народного хозяйства СССР за № 1053 от 20 марта 1930 г. МВТУ разделяется на пять частей, высших технических учебных заведений: механико-машиностроительное, аэромеханическое, энергетическое, инженерно-строительное, химико-технологическое. Механико-машиностроительный факультет становится Высшим механико-машиностроительным училищем (ВММУ), а его декан А.А. Цибарт – директором училища. Вот выдержки из этого приказа (полный текст см.: Волчкевич, «Н.Э. Бауман»).

«В развитие постановления Президиума ВСНХ СССР о создании отраслевых институтов на базе ныне существующих громоздких и расплывчатых политехнических институтов, в целях ускорения темпа и поднятия качества подготовки инженеров, ПРИКАЗЫВАЮ:
1. Московское Высшее Техническое Училище разделить на 5 самостоятельных Училищ <...>
2. Все вышепоименованные Училища организуются на базе соответствующих ныне существующих факультетов Московского Высшего Технического Училища. <...>
5. Утвердить директорами вновь организуемых втузов:
тов. ЕЛИСЕЕВА В.Т. – Высшего Инжен.-строит. училища
тов. ЦИБАРТА А.А. – Высшего Мех.-Маш.-стр. училища
тов. КВИРИ-КАШВИЛИ – Высшего Энергетическ. училища
тов. АВИНОВИЦКОГО Я.Л. – Высшего Хим.-технолог. училища
тов. КАЛТЫРИНА А.А. – Высшего Аэро-механич. училища
6. В целях максимального сближения втузов с промышленностью передать вновь организуемые Училища соответствующим объединениям на основе общего постановления Президиума ВСНХ от 15/II с.г. Прикрепление закончить в месячный срок.
а) Высшее Мех.-маш.-строит. Училище – Маш. объединению <...>
7. Рабочие подготовительные курсы при МВТУ временно прикрепить к Высшему мех.-маш.-строит. училищу с тем, чтобы обеспечить подготовку рабочих и работниц во все вновь организуемые Училища.
8. Высшие Педагогические курсы прикрепить в административно–хозяйственном отношении к Высшему Мех.-маш. строительному училищу, подчинив их в учебном отношении непосредственно Главтузу.
10. Вновь назначенным директорам вступить в исполнение своих обязанностей немедленно, причем на них возлагается ответственность за бесперебойное продолжение занятий в вверенных им втузах. <...>
Зам. Пред. ВСНХ СССР [автограф] (Рухимович)
Начальник Главтуза
ВСНХ СССР [автограф] (Д. Петровский)»

Разделение МВТУ происходило не только по факультетам – оно затронуло и сам механический факультет, ставший ВММУ. Теплотехнические специальности перешли в МЭИ, автотракторная и автомобильная – в Московский автомеханический институт им. М.В. Ломоносова (в 1936 году автомобильная специальность вернулась в МММИ), специальности «Текстильное машиностроение» и «Механическая технология волокнистых веществ» составили Московский текстильный институт. Аэродинамическая специальность стала самостоятельным втузом – Высшим аэродинамическим училищем, в конце 1930 года получившим именование Московский авиационный институт.

Новое заведение или ВММУ унаследовало в т.ч. корпус механического факультета – историческое здание ИмМТУ, которым оно владело со дня возникновения Ремесленной школы, лицо училища, – классический Слободской дворец (ул. Коровий брод, 5 – ныне Вторая Бауманская), а также общежитие в Бригадирском переулке, 14 (бывшее общежитие для неимущих студентов, построенное в 1903 г. известным архитектором Кекушевым). Позже заведению вернется и здание лабораторий по механической технологии волокнистых веществ.

(Не обошлось и без обид. «...Безусловно "старшим сыном" оказалось ВММУ. Оно осталось в основном помещении МВТУ, оно лучше всех обеспечено материально. Правда, ВММУ – самое большое из новых училищ и ему полагается и большее наследство, но – не перегнули ли палку?» – см. Красное студенчество).

Название «ВММУ» просуществовало недолго. По ходатайству руководства и общественных организаций самогó ВММУ, через полгода после его основания, Приказом №2222 по ВСНХ СССР от 28 октября 1930 года втуз получил название «Московский механико-машиностроительный институт» с присвоением имени Н.Э. Баумана. Таким образом, неразрывное с образом училища прозвание «Бауманское» или «Бауманка» берет начало именно при директорстве Цибарта. Под названием «МММИ им. Н.Э. Баумана» заведение пробудет 13 лет, до 1943 г., когда ему возвратят прежнее «МВТУ». А вот имя Баумана, под которым оно было признано лучшим в новой истории страны, к тому же столь органично «инженерное» по звучанию, носит и нынешний МГТУ (Московский государственный технический университет).

Приказ Цибарта о присвоении училищу имени Баумана

Рождение "Бауманки". Приказ А.А. Цибарта
(Из книги: «Кафедра "Экология и промышленная безопасность" МГТУ им. Н.Э. Баумана. 1930–2010»)


...От того мрачного политического фона, на котором начиналась работа А.А. во втузе, отвлечься здесь невозможно. 1930 год, с весны до конца, отмечен в советской истории «делом промпартии». В числе главных обвиняемых – проф. ИмМТУ Н.Ф. Чарновский и бывший (1920-1922 гг.) ректор МВТУ И.А. Калинников, преподававшие еще во время учебы в ИмМТУ студента Цибарта, профессор МВТУ и директор Всесоюзного теплотехнического института Л.К. Рамзин. По всей стране проходят бурные митинги с требованиями самых суровых кар «вредителям», разумеется, митингует и бывший МВТУ, тысячи его студентов и – иначе и быть не могло – профессора. Тем более и директор заведения, из которого вышли «вредители», не мог обойти эту тему молчанием. «"Ректор" МВТУ Калинников, профессор-металлург Чарновский, теплотехник Рамзин – все они в разных формах, под разными масками вели в училище одну и ту же работу – дать неполноценного специалиста, изолировать его от связи с производством, а профессорские кадры сплотить под флагом автономии втуза и противопоставить их советскому правительству» и т.д. (см. Цибарт, Юбилейный сборник 1933)...


*  *  *

Уверенности, что назначен во втуз надолго, у А.А. нет. С самого начала своей работы в нем, уже в 1930-м году он просит провидение («Природу») хотя бы о нескольких годах. А желание остаться именно здесь великое: в числе прочего, просыпается надежда на возможность заняться собственной научной работой, – что удастся осуществить лишь отчасти. – Заглядывая в финал, можно подсчитать, что А.А. Цибарт руководил коллективом, от своего назначения деканом механического факультета в январе 1930-го до ареста в декабре 1937 г., фактически полных восемь лет. Сколь бы искусственным ни выглядело назначение сравнительно молодого чиновника, инженера без изобретений, научных трудов и опыта преподавания, руководителем этого прославленного учебного заведения (впрочем, его предшественник на этом посту большевик П.М. Мостовенко также не имел завершенного технического образования и инженерной практики) – в пользу директорства Цибарта говорит, как минимум, тот факт, что с 1938 по 1941 год в МММИ сменилось пять директоров, и специальная комиссия была вынуждена просить Главное управление учебными заведениями НКТП о назначении ректора – т.е. с устранением Цибарта работа института была явно дезорганизована. А изо всех ректоров этого знаменитого втуза в полувековой период с 1914-го по 1964-й год А.А. Цибарт руководил, вплоть до своего ареста, долее всех. Одно это обстоятельство привлекает внимание к его персоне. Конечно, этим не говорится, что сроки пребывания руководителей заведения на своем посту определялись в советское время лишь их профессиональными качествами; тут достаточно вспомнить о трагической судьбе ректора ИмМТУ с 1914 г., выдающегося ученого и организатора В.И. Гриневецкого, умершего в 1918-м году от тифа. Однако именно Цибарт вывел заведение из состояния административной катастрофы (разделения), да и последствий «пролетаризации», и справился с этими задачами, объективно говоря, блестяще. При нем «Бауманка» получит свой первый орден, звание лучшего втуза Советского Союза, проведет первые научные конференции...

Слова одного из авторов Юбилейного сборника МВТУ – МММИ «анализируя рост и работу МММИ с 1930 г., нельзя не отметить активной роли директора МММИ – тов. Цибарта, который своей деятельностью содействовал росту и развитию МММИ», были только объективными. «Не являясь известным ученым, А.А. Цибарт обладал незаурядными организаторскими способностями, хорошо ориентировался в основных проблемах высшей школы и представлял себе ее перспективы» (см. Анцупова, Павлихин). В «Очерках по истории МВТУ» И.Л. Волчкевича 1930–1937 годы характеризуются как «период бурного роста и развития» института, а относительно «социалистического директора» и «человека без высшего образования» (как его называет автор) А.А. Цибарта в частности говорится: «тем не менее, заведению <МВТУ – МММИ> в очередной раз повезло с директором. Адольф Августович Цибарт отличался незаурядной энергией, прекрасными организаторскими способностями и безусловно был большим патриотом своего вуза, пусть даже изменившего название. За шесть [неточность: восемь] лет его руководства произошло не только резкое увеличение количества выпускавшихся инженеров, но и постоянно велась борьба за качество образования, что отличает этот период от предыдущего, когда главной целью признавалась пролетаризация».

Как видно, модель управления творческим заведением, при которой его руководитель является достаточно квалифицированным профессионалом, но посвящает себя почти исключительно администрированию, оказалась в данном случае высоко эффективной.

«В 1930 г. в МВТУ осталось менее половины работавших до этого профессоров и преподавателей. Возникла опасность, что, потеряв значительную часть ученых, МММИ надолго остановится в своем развитии. Но этого не случилось. МММИ, призванный готовить инженерно-технические кадры для советского машиностроения, стал одним из крупнейших втузов страны и в короткое время занял ведущее место среди них» (см.: МВТУ им. Баумана 125 лет; Нистратов и др.). Председатель Комитета по высшей технической школе ЦИК СССР Г.М. Кржижановский «не раз говорил, что "Бауманский втуз, все те 16 втузов, которые мы считаем опорными... это единственная опора для нашего движения вперед"» (цит. по кн.: МВТУ им. Н.Э. Баумана. 1830–1980). Официально признанные успехи недавнего «осколка МВТУ» (по выражению самого А.А.) были впечатляющими, о главных их них речь пойдет далее. Но суть в том, что возможности для творчества в МММИ времен А.А. Цибарта, а значит и его взаимоотношения с потенциальными «классовыми врагами» – дореволюционным профессорско-преподавательским составом – действительно должны были быть максимально (по тем условиям) благоприятными, ведь только это и могло стать настоящим фундаментом успеха. «МММИ в это время от других вузов отличался высококвалифицированными кадрами, хорошей постановкой педагогического процесса, широтой и глубиной проводимой научно-исследовательской работы. Здесь было удобно централизовывать методическую документацию, использовать лучшие силы педагогического состава для обобщения передового опыта и распространения его на другие учебные заведения» (см.: МВТУ им. Н.Э. Баумана. 1830–1980). Изначальное благоговение А.А. перед «лучшим втузом» и наукой сыграло, очевидно, определяющую роль в его администрировании. В обширной литературе по биографиям ученых, работавшим в институте, историям институтских кафедр и пр. нет, по-видимому, ни одного свидетельства о том, чтобы кто-либо из «высококвалифицированных кадров» (в частности старых профессоров) подвергался в этот период, по инициативе дирекции, каким-либо притеснениям на политической почве, или какому-нибудь перспективному направлению не уделялось дирекцией должного внимания.

Здесь нужно оговориться, что освещение таких тем, как создание факультетов и специальностей, вообще всей профессиональной стороны дела, не входит в задачи настоящего очерка, да и не в компетенции автора. Сжатое и емкое изложение профессиональной истории ВММУ–МММИ во время директорства Цибарта (без упоминания его имени) можно найти, например, в книге В.И. Прокофьева «Московское высшее техническое училище. 125 лет», или процитированном выше коллективном труде «Московское высшее техническое училище им. Н.Э. Баумана. 1830–1980», изданном к 150-летнему юбилею вуза (то и другое см. на этом сайте). Набор и подача приводимых здесь сведений определяется в основном интересом персонально к А.А. и носит по отношению к научно-инженерной истории втуза скорее случайный, отрывочный характер. Особо важны для нас его собственные свидетельства. Сам А.А. Цибарт рассказывал о жизни института, о преобразованиях в нем и организации учебы, в частности, в докладе на 6 пленуме ЦК ВЛКСМ, изданном в брошюре «Овладеть наукой»; в юбилейном сборнике «Сто лет МММИ им. Баумана»; статьях в журналах «За промышленные кадры», «Фронт науки и техники», «Советское студенчество», в газете «Известия» и др. Разумеется, все планы и достижения института представлены в них как воплощения очередных указаний партии, в главном так оно и было, но реальная жизнь и кое-где черты личности директора в них проглядываются. – Эта деятельность нашла свое отражение в Бюллетенях Всесоюзного комитета по высшему техническому образованию при ЦИК СССР, газете «Техника» (автором не найдена), брошюре «Лучший втуз Советского союза» (написанной явно не без участия самого Цибарта), газете «Ударник» и других институтских изданиях, и др. Эти источники, как хорошо знакомые Цибарту, вместе с его статьями, письмами, дневниками и двумя выступлениями на партсобраниях ММИ и будут здесь основными.

журнал За промышленные кадры 1930 журнал За промышленные кадры 1936

Итак. Уже в период 1930–1932 гг. резко увеличивается число выпускаемых институтом специалистов (в 1930-м г. в нем обучалось 1300, в 1932-м – 4600 студентов; см.: Лещинер, Цибарт). Впрочем, почти до конца 1932 года институт еще во многом вынужден идти, согласно директивам ВКП(б), по пути революционного сумасбродства. С 1929 г., начиная еще с ректора П.Н. Мостовенко, в МВТУ вводится специализация уже с 1-го курса (очевидно в ущерб общетеоретическим дисциплинам), срок обучения сокращается до 4-х лет, отменены дипломные работы. Внедряется «семинарско-групповой» или т.н. «бригадный», «лабораторный» метод обучения: экзамен (или зачет) сдавал один из членов студенческой бригады и полученная им оценка распространялась на всех. «Методы преподавания должны быть резко изменены, – говорилось на ректорском совещании у Мостовенко. – Лекции свести к минимуму, заменив группово-семинарской проработкой... Является необязательным, при зачислении в аспиранты, представление печатных научных работ...» (Пролетарий на учебе). Отменялись и дипломные работы. «Эти реформы проводятся с целью облегчения и ускорения прохождения студентом курса втуза и скорейшего обеспечения промышленности достаточным количеством новых и притом классово своих инженерно-технических сил» (Юбилейный сборник, Акимов). Если за курсом на «пролетаризацию» и оставалась справедливая сама по себе задача – открыть доступ рабоче-крестьянской молодежи к образованию, – то решалась она самым нелепым способом: за счет снижения его качества. Впрочем, авторы книги о ректорах МВТУ (Анцупова, Павлихин) по поводу «бригадного метода» замечают: «этот метод применялся несколько лет, однако [несмотря] на кажущуюся несуразность, он не повлиял отрицательно на высокий в целом уровень подготовки в училище». Мы можем понять это так, что, безусловно, при способности и желании со стороны студента, и в окружении первоклассных профессоров, получить качественное образование можно было и при подобном методе.

При резко сокращенных программах, внедрялась еще и «НПП» – непрерывная производственная практика. В 1929-м году рождается и обучение «без отрыва от производства» – появляются вечерние группы, будущее вечернее отделение.

И.Л. Волчкевич пишет: «В соответствии с директивами необходимо было существенно уменьшить сроки обучения, при этом половину времени – отвести на непрерывную производственную практику. Основным "врагом" дела построения нового вуза были объявлены лекции и экзамены (формально уже запрещенные раньше), основной формой обучения, наряду с производственной практикой, объявили групповую проработку материала. ... Вместо семестровой системы организации занятий вводилась триместровая. Главной целью этого мероприятия было сокращение сроков обучения: кроме общего уменьшения числа предметов преподаватели должны были укладывать свои курсы в меньшие календарные сроки. ... Начало существования нового Училища не было мирным. Профессора и преподаватели, втайне полагавшие, что "эта вакханалия должна пройти" и "нам надо ждать", пытались вести преподавание по прежним методикам, а партийная организация была мобилизована на борьбу с ними...» «Сокращение же теоретического обучения не было собственной инициативой или прихотью администрации ВММУ: такова была цель реформы высшего образования, призванной готовить узкого специалиста для конкретной исполнительской деятельности» (см. Волчкевич, «Н.Э. Бауман»). Трудно сказать, в какой мере старые профессора связывали эту губительную линию партии с ролью Цибарта в управлении втузом (да и началась эта линия не с него), но из сохранившихся свидетельств явствует, что, при всех его достижениях в этой области, «сознательная» партийно-профсоюзная прослойка втуза осталась в основном его деятельностью как партийца весьма недовольна. Об этом важном нюансе речь еще пойдет дальше.

Насколько мало упомянутое идеологизированное требование непрерывной производственной практики в качестве «системы производственного обучения» вытекало из насущных потребностей как образования, так и производства, видно из того, как хаотично оно воплощалась в жизнь. «Прикрепление втузов к предприятиям в значительном большинстве случаев организовано неправильно. К отдельным небольшим заводам /“Борец”/ прикреплено свыше десятка учебных заведений, а целый ряд втузов был прикреплен ко множеству предприятий, например, Московский механико-машиностроительный институт [им. Баумана] – к 48 предприятиям», – констатирует Постановление Комиссии исполнения при СНК СССР от 28 мая 1931 г. Цибарт и директора других втузов «не обеспечили программно-методическим руководством прохождение производственной практики студентов»... Совнаркому остается лишь бороться с «элементами формализма и неорганизованности».

(Понятно, что указанные Комиссией недостатки были втузом в самое скорое время устранены: за ним осталось лишь 11 промышленных предприятий, и методические пособия были разработаны.) ВММУ

Немного подробнее об удивительном «бригадном» или «лабораторном» методе учебы в период после Мостовенко можно узнать из статьи Цибарта 1930 г. «За четкую организацию учебной работы. Опыт ВММУ» (см. на сайте). «Бригадир назначается заведывающим специальностью из числа нормально успевающих студентов группы»; в его обязанности входило «1) помощь заведующему специальностью в доведении учебно-производственного плана и программ до группы; 2) наблюдение за выполнением группой и каждым студентом в отдельности учебно-производственного плана и программ специальности (по количественным и качественным показателям); 3) наблюдение за ходом занятий и за качеством преподавания по отдельным дисциплинам (степень активизации, методика преподавания, усвояемость предмета и прочее) <...>». Лекции в ВММУ все-таки были, и самый общий учет преподавателем успеваемости каждого студента в отдельности тоже: «учет успеваемости студентов по предметам, где имеются лекции и упражнения или только упражнения, проводится на основании: 1) ответов студентов при беседе в процессе ведения занятий, 2) конспектов, составляемых студентом на основании проведенных занятий и проработанной литературы, 3) самостоятельного решения задач, ведения вычислений в аудиториях, 4) отчетов о домашних работах, 5) ответов студентов в заключительных беседах и коллективной (групповой по 3–5 чел.) проработке по главам и отделам курса ... Проверка успеваемости при этом ведется по группам, для чего вся аудитория делится на несколько частей, и в помощь лектору привлекаются для этой работы ассистенты (преподаватели)». «По окончании триместра или всего курса преподаватель делает общую оценку знаний каждого из слушателей, фиксируя в записной книжке, в графе "сведения об успеваемости за триместр", против фамилии каждого студента буквой "у" – усвоение курса, а буквой "н" – неусвоение, причем в случае необходимости на обороте делает дополнительные замечания» (только и всего, вместо балльной системы). Очевидно, что практика, при которой преподаватель составлял представление о знаниях студента лишь в процессе общения с группой на занятиях, оставляла студенту возможность не столько учиться, сколько имитировать учебу. Но такова была установка партии. Не имея возможности судить о подготовке студента по результату (экзамену), администрации оставалось лишь усердно следить за посещением студентами, да и профессорами, занятий, и то возложив эту обязанность на «бригадиров». Постановка в ВММУ контроля трудового режима тех и других – специально разработанные и отпечатанные типографским способом бланки, и пр. – освещается в статье в первую очередь, и в этом не было какого-то особого формализма дирекции...

Положение спасает Решение ЦИК Союза ССР от 19 сентября 1932 года «Об учебных программах и режиме в высшей школе». Этим решением констатируется, что «наряду с успехами», достигнутыми учебными заведениями в деле пролетаризации образования, «были допущены извращения, которые выразились главным образом в однобоком внимании к количественному росту сети и учащихся при недостаточном внимании к вопросам качества учебной подготовки». В числе мер к исправлению ситуации – очевидные «а) запретить всякие коллективные зачеты студентов; б) возложить ответственность за оценку знаний студентов на профессорско-преподавательский состав...»

Что до непрерывной производственной практики, она продолжает занимать во втузах 30-40% учебного времени...

Решение ЦИК проводится директором МММИ в жизнь с настоящим энтузиазмом. Многое об этом говорится по горячим следам – в докладе А.А. Цибарта на 6-м пленуме ЦК ВЛКСМ 27 ноября 1932 года (см. Лещинер, Цибарт). Овладеть наукой

В числе прочего, в докладе описана характерная реакция профессоров МММИ на происходящие позитивные перемены – в рубрике с несколько угрожающим названием «быть на-чеку». «Прежде всего часть профессуры истолковывает это постановление ЦИК как полный возврат к старой школе. Эти люди не замечают ничего положительного в той работе, борьбе и перестройке школы, которую мы вели с 1930 г. Они считают, что сейчас мы целиком возвращаемся к старым позициям. Вот что говорят представители этой части профессуры: "Мы указывали, что та "старая" советская школа, которая существовала до сих пор, не обеспечивала качества подготовки специалистов. Вы отошли от высшей школы в сторону и теперь вы (он имеет в виду коммунистическую партию и правительство. – А. Ц.) убедились, что мы были правы, и вы вернулись к старой школе, потратив несколько лет на эксперименты"...» «Или возьмите такой вопрос, как дипломное проектирование [которое вернулось в программу обучения]. И на это есть среди некоторого круга нашей профессуры такой взгляд, что ваши, мол, студенты, которые сейчас обучаются, неспособны выполнить сложные проектирования, они все равно с этим не справятся, так как не имеют для этого достаточной подготовки.» «К системе обучения без отрыва от производства мы наблюдаем со стороны некоторой части профессуры прямо враждебное отношение. Они считают, что готовить инженера, даже серьезно думать о возможности подготовить инженера без отрыва от производства, нельзя, что это глупость...» А.А. передает позицию этой «некоторой части профессуры» столь объективно, не избегая даже убийственного определения «глупость» – что, можно с уверенностью предположить, в других обстоятельствах охотно бы с нею согласился.

Так или иначе, отношение к работавшим в заведении еще до революции ученым, несмотря на их «реакционность», у директора Цибарта такое, каким ему и подобало быть. Из 16 профессоров, которым в сборнике 1933 г. «100 лет МММИ им. Баумана» посвящены отдельные очерки – всего профессоров в МММИ было тогда больше 50-и – лишь двое получили высшее образование после 1917 г., подавляющее большинство вели преподавательскую и научную деятельность еще в ИмМТУ. – Возвращаясь к докладу Цибарта на пленуме ЦК ВЛКСМ: «Перестройка [ввиду решения ЦИК 19.09.1932 г.] прошла под углом увеличения роли профессорского состава в деле управления институтом.» «Мы, учитывая новую роль профессорского и преподавательского состава в деле управления высшей школой, усиление ответственности профессорского и преподавательского состава за дело подготовки кадров, возложили всю работу по проработке вопросов, связанных с реформой, на профессорский и преподавательский актив.» «Нужно отметить необычайно большую активность профессоров в работе по перестройке школы» (Лещинер, Цибарт).

Пересматривается и другая реформа ВММУ. «Втуз с самого начала [т.е. уже с момента образования ВММУ в 1930 г.] отказался от организации факультетов, считая их лишним промежуточным звеном»; основной организационной единицей заведения стала специальность. В это время «наряду со специальностями имеются общевузовские кафедры по общим дисциплинам, однако за ними оставлено только методическое руководство и подбор преподавателей. За содержание и качество учебы кафедры отвечают перед специальностями» (Цибарт. За четкую организацию...). Всем этим мыслилось придать «бóльшую целеустремленность в содержание учебы», а конкретнее – сблизить учебные планы с промышленностью. Однако в 1932-м году и от этого новшества отказываются. «В 1932 году в МММИ создаются факультеты: холодной обработки, горячей обработки, тепловых и гидравлических машин, общего машиностроения и временно технико-экономический, на которых студентов готовят по специальностям: обработка резанием, обработка давлением, литейное дело, дизелестроение, подъёмно-транспортные сооружения, металловедение, точная механика, газотурбины, холодильные машины, текстильное машиностроение, паровозы и тепловозы, производственное планирование, технонормирование, проектирование машиностроительных заводов. Первого сентября 1933 создаётся факультет сварочного производства, а в 1936 – приборостроительный и автотракторный.» Продолжая цитату: «в 1933 году проводится большая работа по восстановлению литейной, кузнечной и механической учебных мастерских, которые находились в полуразрушенном состоянии» (см. Волчкевич). Более подробно со структурой МММИ времени директорства Цибарта можно ознакомиться, например, в упомянутой выше книге «МВТУ им. Н.Э. Баумана. 1830–1980» (см. на сайте).

Если в 1930 году вопрос о качестве подготовки специалистов едва ли не сводился к трудовой дисциплине, то к 1935 году это уже, в частности, такая сложная вещь, как сравнительный анализ успеваемости студента и его дальнейших успехов на производстве. Ведется интенсивная работа по повышению качества самóй учебной работы – лекций, семинаров и лабораторных занятий. При этом А.А. сторонник увеличения самостоятельности студентов в учебе и выборе специализации, свободного посещения студентами старших курсов лекций и семинаров – подобно тому, как это было в ИмМТУ в студенческие годы самого А.А. Удельный вес общенаучных, общетехнических и специальных дисциплин в учебных программах повышается в 1933 гг. до 80–85%, причем количество учебных часов, отводимых на математику, физику, сопротивление материалов и др. увеличивается кратно. Дело в том, что в результате «пролетаризации» вуза эти дисциплины были урезаны ниже минимума – так, профессор ИмМТУ–МВТУ П.К. Худяков был вынужден в 1919-м году создать учебные пособия, излагавшие курс сопротивления материалов... без использования высшей математики. Возобновление полноценного преподавания этих предметов не было в полной мере инициативой МММИ, это происходило в русле решения ЦИК, но именно МММИ, первый из 16 «опорных» вузов Комитета ЦИК по высшей школе, шел в голове этого процесса. С участием 28 крупнейших заводов и НИИ разрабатываются профили выпускаемых специалистов; в 1933 г. именно планы и программы МММИ приняты Главным управлением учебными заведениями НКТП и Комитетом по высшей технической школе при ЦИК СССР за основу при выработке единых унифицированных планов, программ и профилей для всех втузов страны.

Уровень профессиональной подготовки студента, по понятным причинам, как правило находился в обратной зависимости от его социальной и идеологической выдержанности. Интересен, в этом отношении, донос некоего Горлинского (кем был этот человек в институте, установить не удалось, но об этом позднее), поступивший в НКВД через неделю после ареста Цибарта в декабре 1937 г. – здесь также кое-что говорится об изменении требований к студентам сравнительно с периодом «пролетаризации», как и личной роли А.А. в этом процессе в МММИ (это та тема, к которой выше мы обещали вернуться). – «В 1932 г., когда вышло постановление правительства о Высшей школе, которое обязывало всех директоров перестроить работу с лабораторного метода учебы на лекционный с индивидуальной проработкой дисциплин студентами и индивидуальной сдачей зачетов. [Так в тексте.] Социальный и партийный состав студенчества в ин-те был тогда весьма сильный, к тому же по возрастному составу студ-во было в среднем по 30-40 лет и было много парт. и профтысячников. Цибарт дает распоряжение в виде опыта провести экзаменационную сессию ... В результате оказалось много ценных товарищей, получивших неудовл. оценки, по сессии, не по их вине. На это Цибарт ответил, что есть решение пр-ва и его надо проводить в жизнь, не бояться таких явлений.»

(«Парт»- и «профтысячники» – те из студентов, кто был, как это формулировалось тогда, «мобилизован на учебу», а яснее говоря внедрен в вузы партийными и профсоюзными организациями. Начало этому положил Июльский пленум ЦК ВКП(б) 1928 г., постановивший направить во втузы не меньше 1000 коммунистов, «прошедших серьезную школу партийной, советской или профессиональной работы и практиковать эту меру ежегодно в течение ближайших лет», затем Ноябрьский пленум 1929-го увеличивает это число до 2000 в 1930-м и до 2500 (только во втузы) в 1931-м годах. В 1930 году к этой деятельности подключаются профсоюзы; ВЦСПС решил направить на учебу не менее 8000 рабочих – «профтысячников». Тысячники должны были иметь не менее 4-5 лет стажа руководящей работы, имевшие среднее образование принимались без экзаменов, остальные (не имевшие такового!) сдавали русский, математику и физику. Не сразу, но все-таки для кандидатов в тысячники устраивались подготовительные курсы, надо понимать, весьма краткосрочные (см. Главацкий). В МММИ на 1 октября 1931 г. насчитывалось 465 парт- и профтысячников, что составляло 20,7% от общего числа учащихся (Юбилейный сборник, Акимов); в 1933 году «в передовой шеренге партколлектива МММИ» было «200 закаленных парттысячников» (Юбилейный сборник, Зернов). Возможно, разница в цифрах объясняется не только отсевом 1932-го года, который вменяют в вину Цибарту, но и тем, что не все тысячники были членами ВКП(б). В среднем подготовка тысячников была недопустимо низкой: если рабфаковец МВТУ мог шокировать преподавателя вопросом «что такое интеграл?», то студент-парттысячник уже не знал, по свидетельству проф. Куколевского, и арифметики. Интересное описание ситуации с этой категорией учащихся можно найти в одном стороннем источнике – книге М. Поповского «Управляемая наука». «Парттысячники, – а они составили в тридцатые годы изрядную и наиболее влиятельную часть студентов во всех технических вузах, внесли в институты дух доселе неведомый. Эти юные победители попросту презирали своих учителей. Парттысячник мог запросто накричать на профессора, оскорбить его. А их шуточкам над "хлюпиками интеллигентиками" конца не было. Обучение приняло характер какой-то непрерывной партизанской войны, в которой дозволялись любые приемы и методы». Понятно, что тысячники были крайне заинтересованы в «лабораторном» или «бригадном» методе: он давал возможность строить карьеру, избегая необходимости учиться... Советская общественность была, конечно же, результатами этих наборов удовлетворена, но после 1931 года они прекратились, – как, кстати, и бригадный метод обучения. – Последние тысячники, «закаленные пролетарии», заканчивают МММИ в 1937-м году, пополнив ряды его аспирантов, партийных и профсоюзных активистов.)

В цитируемом доносе подробно описывается противостояние (по вопросу экзаменов для всех включая парттысячников) Цибарта и зав. учебной частью МММИ В.В. Балабина. Последний составляет собственный вариант приказа о сессии, щадящий парттысячников, и пытается провести его в обход директора. «Цибарт категорически настаивал на своем и в гневе требовал выполнения его указания. Тогда Балабин пошел к секретарю парткома т. Серкину и посоветовался с ним. Серкин вместе с Балабиным отправились в райком партии к тов. Дедикову, который целиком согласился с порядком проведения зачетной сессии и предложил отстоять этот [Балабина] проект приказа, иначе может много отсеяться парттысячников, которые могут пострадать за счет прежней системы обучения. А Цибарт это проводил умышленно, чтоб избавиться от парттысячников, т.к. они его очень не любили и с ним всегда сражались. Другими словами, Цибарт прикрываясь постановлением правительства проводил вредительскую линию, выгоняя из ин-та лучших представителей рабочего класса, которые мешали ему в его вредительских действиях.» Цибарт «как будто бы борется за качество учебы», на самом же деле, конечно, вредит. «Все действия Цибарта были направлены на формальное проведение в жизнь постановления правительства и в то же время на освобождение от лучшего студенчества имеющего большой партийный и производственный стаж.» «Парттысячники его ненавидели.»

О намерениях некоторых деятелей из партийной среды (конкретно Зернова, не парттысячника) «свалить директора», причем, что важно, с первого же года его появления во втузе, даже еще до отмены лабораторного метода, говорит и сам Цибарт (см. Партсобрания).

Еще об отношениях Цибарта и партии. В своей статье в «Известиях» А.А. пишет, что среди поступивших в МММИ в 1935-м году лишь 8% членов партии (тогда как в 1929 г. членов ВКП(б) в училище в целом было 32,6%, вместе с комсомольцами 48,4%). Это происходит из-за «омоложения состава поступающих» (правда и само омоложение происходит из-за того, что во втузы перестают внедрять «ценных товарищей»), и, надо сказать, А.А. выражает по поводу ослабления идеологически выдержанной прослойки в институте некоторое беспокойство, но создавать какие-то преференции при поступлении для партийцев не предлагает. Еще в одном доносе на Цибарта в НКВД, П.М. Зернова, содержится и такая информация: «существовала и остается в учебных планах линия на игнорирование по существу общественно-политических дисциплин. Это можно видеть хотя бы на двух примерах: а/ на диамат и ленинизм отводится время по 60 ч., б/ директор этими вопросами и постановкой дела политического воспитания по существу не занимается и не занимался». Этот же деятель говорит на партсобрании 4 декабря 1937 г.: «Помните, в 35-36 году, какой был отсев. Ушли из института до 60% коммунистов. И я не думаю, чтобы т. Цибарт мог это об'яснить иначе, кроме того, что это есть факт, который свидетельствует о вредительстве в институте, причем в самом решающем участке».

Все это интересные и, может быть, важнейшие штрихи к портрету А.А. как директора. Они тем более удивительны, что в коммунистических убеждениях и лояльности власти А.А. сомневаться не приходится. Как видно, профессиональная состоятельность выпускаемых институтом специалистов – для него все-таки главное. Безусловно проводя линию партии, какой бы она ни была («не шатался»), но, обладая профессиональной квалификацией и настоящей любовью к науке, он, при своих выдающихся административных способностях, делает для заведения всегда лучшее из ситуативно возможного.

...Предмет отдельных забот нового директора – преподавание иностранных языков. Уже в 1930 г. открывается кабинет (позже кафедра) иностранных языков, руководимый доц. Е.Р. Юргенсон; интенсифицируется главным образом изучение английского. А.А. обращает внимание на опыт не только (традиционно) немецкой школы, которую считает во многом (в частности в области холодильного машиностроения) устаревшей, но и французской и в особенности американской инженерных школ; в 1933 году под редакцией доц. Е.Б. Иоэльсона (позже расстрелянного) институт выпускает английскую хрестоматию по холодильным машинам. «...Как бы ни был хорош учебник, – пишет А.А. в предисловии к Хрестоматии, - как бы ни старался преподаватель, иностранные языки не могут быть изучены без того, чтоб учащийся уделил этому весьма большое время, и притом регулярно. В этом отношении следует рекомендовать вниманию втузов интересный опыт ... сентябрьского набора 1930 г. холодильной специализации МММИ, которая ввела перед официальными занятиями, начинающимися в 8 ч. утра, добровольное групповое занятие с 7 ч. 40 м. до 8 ч. по английскому языку...»

Кстати о холодильном деле: «В 1933 г. С.Я. Герш стал читать в МВТУ [т.е. в МММИ] совершенно новый в то время курс "Глубокое охлаждение". Первый выпуск инженеров по этой специализации состоялся в 1934 г.» (см. сайт Энергомашиностроение).

Здесь важно определение «совершенно новый»: действительно, развиваются и складываются в МММИ и новые научные школы, существующие по настоящее время.

В связи с этим последним – прямое упоминание о Цибарте в новейшей литературе по истории МВТУ. (Таких упоминаний мало, поскольку документы, связанные с деятельностью репрессированных руководителей, из архива МММИ изымались и фамилии их были долгое время табуированы; вместо «директор Цибарт» с тех пор привычно ограничиваются «директор».) Речь идет о меньшевике О.А. Ерманском, правда удостоившемся поощрения Ленина – специалисте в области научной организации труда (НОТ) и авторе самого этого термина. «После очередного ареста в 1931 году и последующего снятия обвинений О.А. Ерманский в декабре 1931 года получил приглашение от А.А. Цибарта – директора МММИ им. Н.Э. Баумана на педагогическую работу в качестве профессора кафедры экономики и организации производства» (см. Фалько). В 1933 г. Ерманский становится заведующим этой кафедры (а в 1937-м арестован, затем освобожден и в 1940-м снова арестован, погиб в лагере в 1941 г.). В 1935 г. А.А. упоминает в дневнике о своем посещении в МММИ «знаменитой лекции» Ерманского (о НОТ). Как видно, политическая скомпрометированность кандидатур на должности в институте А.А. не останавливает. Алексей Несторович Шелест

О персональных отношениях А.А. с учеными института можно судить, например, по книге о профессоре А.Н. Шелесте (см. П.А. Шелест). Это взаимные уважение, доверительность и общая забота о пользе дела. Скажем, в 1932-м году проф. Шелест независимо от директора – что, казалось бы, по административным понятиям невозможно – ведет переговоры с Орджоникидзе (о передаче МММИ тепловозной лаборатории); видимо, имела место комбинация «мнение специалиста – нейтральный директор – проницательный нарком», и разыграна она блестяще, дело выиграно. Вспоминается замечание А.А. из письма к дочери из лагеря: «Иногда маленькая записка, предварительный разговор может иметь решающее значение»... В другой раз А.Н. Шелеста «вызывает директор» и показывает ему письмо из Рабоче-крестьянской инспекции, в котором тот полностью оправдан в весьма опасном для него споре (по поводу преимущества тепловозов над политически предпочтительными электровозами), и даже выражена благодарность «за правильную ориентацию» и «услугу государству». Думается, без какой-то активности А.А., состоявшего в это время в районной Контрольной комиссии (эти партийные комиссии были тесно спаяны с Рабкрином), не обошлось и здесь. Последнее упоминание об А.А. в этой книге о деловых и добрых отношениях Шелеста и Цибарта свидетельствует прямо. «Весной 1936 г. Алексея Несторовича вызвали к директору МММИ Адольфу Августовичу Цибарту, который предложил ему стать деканом факультета тепловых и гидравлических машин ... Шелест вынужден был согласиться, но ... попросил назначить ему хорошего заместителя, который бы вел всю текущую работу по деканату. Профессор тепло попрощался с директором, не подозревая о том, что тот вскоре будет арестован»...

Отношения действительно были теплыми – если об этом не забывает упомянуть, спустя десятки лет, сын ученого. О хороших отношениях Цибарта и Шелеста можно узнать и из совсем непохожего источника – доноса на Цибарта в НКВД; осведомитель предлагает органам присмотреться к доброму десятку сотрудников института, с которыми особенно тесно общался А.А., и в т.ч. к Шелесту: «сомнительного качества ученый, а может и больше»... Все же о какой-то приватной дружбе с А.Н. Шелестом в своих дневниках А.А. не упоминает. Хорошими, по-видимому, были отношения А.А. как директора со всем основным составом старых специалистов.

...Учреждается бюро реального проектирования для профессуры и аспирантуры, организовано хозяйственное объединение лабораторий («мы об’единяем лабораторию по обработке металла резанием, лабораторию по испытанию материалов, кузнечную, литейную и т. д. Это об’единение будет работать на полном хозрасчете и самостоятельном балансе, будет заниматься научно-исследовательской работой по заданиям промышленности и научно-исследовательских институтов...» – Лещинер, Цибарт). Кроме всего прочего, это давало преподавателям возможность не искать работы за пределами МММИ.

Как бы ни относились профессора к сближению преподавания и производства, но это воля партии. И здесь тоже у института огромные успехи. Налаживается непрерывное производственное обучение студентов. Еще в 1931 г. при институте создается специальный сектор технической пропаганды; студенты организуют на машиностроительных заводах больше 155 технических кружков, получают грамоты и благодарности заводов. «Комсомольская правда» занесла МММИ на Красную доску за образцовую работу по техпропаганде на заводах, газета «Правда» – занесла институт им. Баумана на всесоюзную Красную доску им. XVII съезда партии...

1929-й год – рождение в СССР «социалистического соревнования». В МММИ соревнуются и студенты и преподаватели, как коллективно, по группам и кафедрам, так и индивидуально. В русле общего лозунга «завершить пятилетку в четыре года» студенты обязуются заканчивать по три семестра в два, преподаватели составляют соответствующие программы, дают лишние часы консультаций, иногда прямо в общежитиях. Кроме того, «передовые ударники профессора и преподаватели руководили академбоями студентов, которых в МММИ за год было около 150» (см. Лучший втуз...).

Но соцсоревнования внутри института мало. В 1932 г. вместе с Энергетическим институтом МММИ им. Баумана выступает инициатором всесоюзного социалистического соревнования между втузами и техникумами СССР – «на лучшее и скорейшее проведение постановления ЦИК о программах и режиме в высшей школе» (Лещинер, Цибарт). «В своем обращении ко всем профессорам, преподавателям и студентам высших учебных заведений и техникумов, принятом на общевузовском митинге, бауманцы говорили: "Мы, пятитысячный коллектив профессорско-преподавательского состава и студенчества московского механико-машиностроительного института им. Баумана, предлагаем об’явить всесоюзное социалистическое соревнование вузов, втузов и техникумов на лучшее качество их работы, на выполнение решения правительства СССР об учебных программах и режима в высшей школе и техникумах. Мы просим "Комсомольскую правду", по примеру соревнования ФЗУ, организовать соревнование высших школ и техникумов. Мы считаем, что в социалистическом соревновании должны участвовать все вузы, втузы, техникумы, заводы по НПП, издательские организации, отделы кадров наркоматов на улучшение руководства вузами, научно-исследовательские институты, профессора, преподаватели и т. д. Мы считаем, что всесоюзное соревнование должно базироваться на развертывании внутреннего соревнования внутри вузов между студентами и преподавателями, между группами, аспирантами, кафедрами, лабораториями, между отдельными преподавателями и между вузами"...» (см. Лучший втуз...). 100 лет МММИ буквица

Соревнование состоялось: «Этот исторический документ вместе с аналогичным обращением Московского энергетического института вызвал волну энтузиазма всего студенчества и послужил сигналом к выступлению в великий поход за качество учебы в вузах, втузах и техникумах СССР, оформленный в первое всесоюзное соревнование высших учебных заведений». Оно проходило в 1932/33 учебном году.

По итогам первого всесоюзного соревнования учебных заведений 1932/33 уч. г. МММИ им. Баумана, как лучший втуз СССР, получил всесоюзное переходящее знамя ЦИК СССР, ЦК ВЛКСМ, ВЦСПС и «Комсомольской правды» и денежную премию в размере 100 тыс. рублей. Это было настоящее торжество.

Победа в соревновании приносит огромную пользу училищу. Именно МММИ был официально признан преемником ИмМТУ – МВТУ; в 1933 г., сместив на год (дабы не мешать 15-й годовщине Октября) и без того несколько условную дату «1932» (вместо неудобной 1930), МММИ один из всех претендовавших на то частей бывшего МВТУ отмечает столетний юбилей. Приказом наркома тяжелой промышленности СССР С. Орджоникидзе от 14 февраля 1933 г. «О мерах дальнейшего развития и укрепления Московского механико-машиностроительного института им. Баумана в связи с его столетним юбилеем» (см. Юбилейный сборник) институту передается тепловозная лаборатория, в составе института создается научно-исследовательский комбинат, выделяются значительные средства на покупку оборудования, строительство новых лабораторий и общежития, модернизацию аудиторий и лабораторий, издание бюллетеня трудов МММИ, организацию пригородного хозяйства; передается в собственность института арендуемый им дом отдыха для преподавателей и студентов в Ермоловске и т.д.

Атмосферу энтузиазма и подъема отражает изданный в этом (1933) году юбилейный сборник «Сто лет Московского механико-машиностроительного института им. Баумана. 1832 – 1932».

Этот 400-страничный, крупного формата том, подготовленный и отпечатанный 5000-тысячным тиражом буквально за месяц, на самом деле весьма интересен и содержателен (хоть и вполне отражает специфику времени, то есть отравлен ею). «Сборник, – говорится от имени редакционного совета книги, – не претендует на полный капитальный показ истории втуза, это – рапорт к юбилею, а дело будущего историка, использовав наше начинание, создать историю МВТУ – МММИ». В него входят столь важный для МММИ приказ № 144 Орджоникидзе по НКТП, вступление председателя Комитета по высшей технической школе при ЦИК СССР академика Кржижановского, статья директора МММИ Цибарта, очерк преподавателя диамата Г. Нехамкина по истории МВТУ от его основания, сведения по недавнему революционному и послереволюционному прошлому МВТУ, упоминавшиеся здесь уже очень живые очерки о действующих профессорах и знаменитых ученых, вышедших из института (Худякове, Сидорове, Куколевском, Шелесте, Осецимском, Саверине, Смирнове, Мазинге, Жуковском, Россинском и других), эссе о быте институтского общежития и многое другое. Здесь можно найти устные предания МВТУ, бывшие видимо тогда у всех причастных к училищу на слуху – например, анекдоты о профессорской рассеянности Н.Е. Жуковского, или о вышедшем из себя профессоре, который в ответ на вопрос рабфаковца «что такое интеграл» сказал в числе прочего «в Германии даже лошади интегрируют!», и т.д. Несмотря на авральные темпы, какими готовился этот труд, издатели подходили к нему тщательно и любовно. Книга оформлена и иллюстрирована известными художниками-графиками – В. Бибиковым, Ю. Ганфом (карикатуристом), М. Доброковским и М. Милославским (многие иллюстрации, в частности некоторые буквицы, исключительно удачны); фотографии в книге – Ел. Игнатович и классика советского фоторепортажа Аркадия Шайхета. Множество фотопортретов. Фотография А.А. Цибарта удивляет своей неожиданной непарадностью и точно улавливает одно из его характерных выражений; замечательны виды главного здания МММИ – Слободского дворца: один из окна лестничной клетки в выступающей части здания, другой – дворец в перспективе, вид с верхнего этажа общежития. Эти работы, по своей выразительности, кажутся принадлежащими самому Шайхету. К сожалению, при типографской печати они сильно потеряли. 100 лет МММИ, орден Трудового Красного знамени

(Уже в следующем году сборник становится неудобен – один из его авторов, Г. Нехамкин, весьма тесно работавший над сборником вместе с А.А., арестован как «троцкист»... Понятно, что к 1938-му году об этой книге и вовсе придется забыть.)

К юбилею МММИ создается выпуск кинохроники (сюжет о профессоре Смирнове можно найти в интернете); об этом событии, юбилее, еще долго говорят по радио...

В 1933 г. в состав МММИ входит Московский автогенно-сварочный институт. «Для коллектива МАСИ это было знаменательным событием – все его сотрудники стали членами старейшего и наиболее авторитетного высшего технического учебного заведения страны» (см. Алешин, Павлихин, Федоров). То, что МММИ и есть прежнее МТУ, «старейшее и наиболее авторитетное», в это время уже разумеется само собой.

17 ноября 1933 г. (сам А.А. называет в дневнике дату 10 декабря) постановлением Президиума ЦИК СССР «О награждении МММИ имени Баумана и отдельных его работников» МММИ им. Н.Э. Баумана был награжден Орденом Трудового Красного знамени, с обоснованием: «учитывая революционные заслуги МММИ имени Баумана в прошлом – непосредственное участие в революции 1905 года и Октябрьских днях – и особые заслуги института в период восстановления народного хозяйства Союза ССР и плодотворное участие в социалистическом строительстве».

Орден Трудового Красного знамени одновременно получает и директор МММИ им. Н.Э. Баумана А.А. Цибарт – «За исключительные заслуги в деле организации Московского механико-машиностроительного института имени Баумана и подготовку высококвалифицированных кадров специалистов из рабочего класса». 17 декабря 1933 г. Калинин вручает орден.

К этой награде были представлены руководством института и профессора П.К. Худяков (в 1928-м году уже удостоенный этого ордена, также Заслуженный деятель науки и техники РСФСР), И.И. Куколевский и А.Н. Шелест. ЦИК в этом отказал, но присвоил ученым звание «Заслуженный деятель науки и техники РСФСР». В юбилейном сборнике «Сто лет МММИ им. Баумана», изданном за несколько месяцев до награждения института и его директора, медаль ордена Трудового Красного знамени изображена в оформлении статьи о проф. П.К. Худякове, где и говорится, что он был его кавалером. Интересно, что в число статей об «ударниках кафедр и лабораторий», кроме Худякова, Куколевского и Шелеста, входит также очерк о проф. Г.А. Осецимском: возможно, он был также представлен к этому ордену.

(Для тех, кто не узнает на иллюстрации этого ордена, напомним, что его вид вскоре изменился.)

Между тем, в 1933 году родилась младшая дочь Адольфа Августовича – Светлана (1933–1977).

Цибарт в МММИ, юбилейный сборник

Делегация института им. Баумана, рапортовавшая II областному С'езду профсоюзов.
На фото – сидят слева направо: проф. Ф.К. Герке, Тугеев (секретарь комсомольской ячейки), Хонин (председатель
профкома), Журавлев (секретарь парткома), А.А. Цибарт (директор), проф. А.Н. Шелест.
Стоят слева направо: Исарев (техпроп), Славин, Зернов, Иванова-Терентьева (лучшие ударники учобы),
Шишковский (пом. директора), Каплун (бригадир краснознаменной группы).
(Страница из юбилейного сборника «Сто лет МММИ»)

МММИ. Читальный зал   100 лет МВТУ-МММИ

Читальный зал библиотеки МММИ; оформление здания МММИ к 100-летнему юбилею.
(Фото из книги: Анцупова Г.Н., Павлихин Г.П. Ректоры МГТУ имени Н.Э. Баумана, 1830-2003)

Цибарт, Шевцов, Калинин, Енукидзе

Фотография из книги "МВТУ имени Н.Э. Баумана. 1830–1980"
Подпись:
"Председатель Президиума ЦИК СССР М.И. Калинин, секретарь Президиума ЦИК А.С. Енукидзе
с работниками училища А.А. Цибартом, С.Т. Цыганковым, В.Д. Шевцовым. 1933 г."
(вероятно, в день награждения МММИ и его директора Цибарта. –
Между Цибартом и Калининым – Шевцов, стоит справа на фото, возможно, В.Н. Крицман, зам. нач. Главмашпрома)

Торжественное заседание МММИ им. Баумана. 1933/34 уч. год

Президиум торжественного заседания, посвященного окончанию 1933/34 учебного года
Слева – А.А. Цибарт. – Фотография из книги "МВТУ имени Н.Э. Баумана. 1830–1980"

Цибарт Адольф Августович

Фото ок. 1933 г. Слева направо:
(?); В.В. Балабин, зам. дир. по учебной части МММИ; Ф.А. Яковлев, зам. дир. по админ.-хоз. части МММИ;
А.А. Цибарт, директор МММИ; (?)


В 1934 г. выходит брошюра А. Ямского о МММИ им. Н.Э. Баумана «Лучший втуз Советского Союза». (Похоже, «А. Ямский» – это псевдоним. Кто за ним стоит, если не целый коллектив авторов, можно только гадать, но, видимо, кто-то причастный к институту. Первая и последняя буква русского алфавита – А, Я; латинского – A, Z, – Ziebart?)

Нечего и говорить, что постановление ЦИК от 19 сентября 1932 года, которым, в частности, покончено с бригадным методом учебы, вызывает у автора полное понимание. «Этот метод порождал обезличку и снижал индивидуальную ответственность студента за качество проработки материала. За знания отвечал не отдельный студент, а вся бригада...» Вообще учеба как будто восстанавливает свой приоритет в институте, даже за счет сакральных советских традиций: «бауманцы попробовали регламентировать собрания и заседания. Установили твердый календарь заседаний и собраний как в группе, так и на факультете. Норма была установлена жесткая. Собрания в группе по расписанию предусмотрены один раз в месяц. Факультетские организации не должны проводить больше двух заседаний в месяц. Партком института запретил устраивать какие бы то ни было совещания или собрания сверх времени, отведенного по плану. "Вначале трудно и непривычно было без собраний, – "жалуются" некоторые профгрупорги, – а теперь ничего, привыкли"»...

Соцсоревнование и ударничество – одна из важнейших тем книги. Те, кто, может быть, помнит «соцсоревнование» по позднесоветскому периоду, могут принять энтузиазм многих фраз об этом за риторический и казенный. Но в данном случае это – страсть; не отправление обряда, а горячая вера. «Право называться лучшим втузом СССР, полученное МММИ в результате первого всесоюзного соревнования, досталось ему не случайно. Мощному развертыванию соцсоревнования после решения ЦИК СССР от 19 сентября предшествовала большая последовательная и упорная борьба института за лучшее выполнение решений партии и правительства о подготовке кадров новых специалистов. После решений пленумов ЦК ВКП(б) в институте под руководством парткома и профкома началось соревнование между отдельными группами и целыми факультетами. Весь институт очень хорошо помнит и знает группу конструкторов станков, которая под руководством Миши Каплуна первая в институте об’явила себя ударной и обязалась закончить учебу на два семестра раньше срока, не снижая качества учебы. Группа состояла преимущественно из парттысячников, пришедших в институт сравнительно с небольшой подготовкой. Поэтому взятые группой обязательства, за выполнением которых следило все студенчество института, были особенно тяжелы. Но большевики умеют преодолевать трудности. Миша Каплун, прошедший отличную комсомольскую школу, принес в институт боевой задор, настойчивое желание бороться за свое слово и умение коллективно побеждать...»

Как видим, даже и в «парадном» отчете о соревновании автор не может не упомянуть о «сравнительно небольшой подготовке» парттысячников, не могущей его не волновать. Тут невольно задумываешься, стоило ли при отсталости парттысячников еще и сокращать для них срок учебы, причем заставляя профессоров переписывать учебные планы и т.п., – но действия веры вообще иррациональны. Если только парттысячники вообще готовили себя для инженерной, а не руководящей деятельности.

Лучший втуз Советского Союза

Каплун же, «прошедший отличную комсомольскую школу», вскоре станет одним из активных «травителей» Цибарта, на которого и сам он, защищаясь от лагеря или расстрела, подаст какое-то «заявление» в райком... Подлость и чистосердечие действуют в условиях тоталитаризма одинаково. Искренним человеком был и Каплун: в 1941-м году он добровольно отправляется на фронт, орденоносец, пропал без вести...

Но далее. «Вместе с ростом индивидуального и коллективного соревнования росла и армия ударников МММИ. Если к январю в их числе было немногим меньше половины всех студентов, то к концу учебного года институт пришел с громадным количеством студентов-ударников – почти полторы тысячи человек (67 проц.). И это ударники не только по названию. В институте был очень жесткий подход к тем, кто добивался носить это почетное звание. За малейшее нарушение дисциплины, за недобросовестное отношение к выполнению домашних работ группа немедленно лишала студента звания ударника. Несмотря на это количество ударников в институте из месяца в месяц растет...» – «Вовлечены» в соцсоревнование и профессора. «271 профессор и преподаватель института были участниками индивидуального соревнования и имели договоры. Профессиональная организация, непосредственно руководившая соревнованием студенчества, сумела вовлечь в это почетное дело три четверти всего профессорско-преподавательского состава. Разве это не блестящий итог первого соревнования в МММИ?»...

Ярко описаны в книге достижения института, в том числе, как и в юбилейном сборнике – касательно улучшения быта студентов и преподавателей. – Вообще, хозяйственная, так сказать гуманитарная сторона администрирования имеет для Цибарта огромное значение; заместитель директора по АХЧ (в то время Ф.А. Яковлев) – фигура в МММИ далеко не второстепенная. Владение экономической наукой А.А. проявил еще во времена НЭПа, и в огромном институтском хозяйстве оно было явно необходимо. Очевидно, при самом непосредственном его участии развиваются подсобные хозяйства МММИ, включая собственную мясо-молочную ферму (давшую институту в 1932/1933 уч. году «7171,5 кило мяса и 769 кило сметаны и творога») и овощебазу, налаживаются связи с подшефными колхозами и совхозом; действует объединенный с Энергетическим институтом закрытый студенческий кооператив. Руководство входит во все проблемы и мелочи институтской жизни: организуются комнаты отдыха для студентов между занятиями, обустраиваются преподавательская и студенческая столовые, общежитие. «Стены общежития нередко видели т. Цибарта – директора института, т. Матисена – секретаря парткома и т. Шевцова – председателя профкома, тщательно обследующих каждый уголок в комнатах, коридорах, уборных»... В живом институтском патриотизме руководства сомневаться не приходится.

Труды КрМММИ

К январю 1934-го года МММИ готовит аспирантов по 17 специальностям (см. Бюллетень ВКВТО). В этом же году появляется первый выпуск издания «Труды Кр. МММИ им. Н.Э. Баумана» (прекращено в 1940-м г.); отв. редактор – А.А. Цибарт, его заместитель – П.М. Зернов. («Накопившийся опыт научно-исследовательской работы, рост творческой инициативы проф.-преподавательского коллектива и особенно молодых научных работников-аспирантов поставили перед Институтом задачу о выпуске специального печатного органа научных трудов...» «При издании первого выпуска имели место свои большие трудности, как и в каждом вновь начинаемом деле. Безусловно, в нем есть шероховатости и недостатки и наша задача состоит в том, чтобы быстрее их устранить и планомернее наладить систематический выпуск в свет сборника "Труды КрМММИ".») На базе лабораторий и мастерских института создается, также (как и «Труды...») в соответствии с приказом Орджоникидзе, Научно-исследовательский комбинат (НИК); при НИК учреждается бюро по составлению проектов металлообрабатывающих заводов и разработке конструкций машин, станков и приборов. Открывается отделение для слабослышащих студентов (при основании в нем было 11 человек, ныне – сотни). Институт берет шефство над образцово-показательной (или «опытной») школой №7 им. А.Н. Радищева при Наркомпросе, намечая пути сокращения разрыва между средней и высшей школой. (В «Радищевке», находящейся неподалеку от института, между прочим, училась и старшая дочь самого А.А., он был в этой школе частым гостем.) Налаживается прямое взаимодействие между преподавателями МММИ и выпускниками, испытывающими трудности на производстве. В конце 1934 года, по обращению А.А. Цибарта в ГУУЗ (Главное управление учебными заведениями НКТП), в состав МММИ возвращается Физический институт.

23 марта 1934 г. в Бюллетене ВКВТО (Всесоюзного Комитета по высшему техническому образованию при ЦИК СССР – Комитета по высшей школе) появляются результаты обследования втузов и, первым в списке, МММИ им. Баумана. Выводы по МММИ в целом положительные. Кроме успехов в вопросах «организованности и дисциплинированности», в ударничестве и т.п., отмечается, что «повысилась активность большинства профессорско-преподавательского состава в выполнении задач, поставленных партией и правительством перед советскими втузами...», происходит «оживление по ряду кафедр научно-исследовательской работы», наличествует «заметный успех в деле выращивания институтом молодых научных кадров» (обо всем этом написано развернуто). По мнению комиссии, «Эти достижения обусловлены: а) укреплением единоначалия и усилением оперативности в руководстве институтом; б) правильным комплектованием социального состава учащихся (73 проц. рабочих-производственников); в) Укреплением партийной организации (41,8 проц. плюс ВЛКСМ 25,7 проц.) ...; г) Улучшением в последнее время работы секций научных работников по перестройке учебно-производственной жизни института». Пункт (а) из этого списка явно комплиментарен по отношению к Цибарту, последний пункт очень важен. Что до (б) и (в), то, понятно, они не могли не появиться в списке, хотя далее и отмечаются такие щекотливые факты, как тот, что «неудов» в ходе учебы у студентов-коммунистов в процентном отношении бывало больше, чем у беспартийных и комсомольцев.

Бюллетень ВКВТО

Вновь в МММИ организуется общетехнический факультет (первые 5 семестров), и комиссия ВКВТО против этого не возражает; а ведь это явный отход от политики узкой специализации и «отраслизации» в сторону серьезного фундаментального образования, и это большая удача. Зато та же инспекция отмечает в МММИ «неудовлетворительную постановку социально-экономических дисциплин, отмеченную и комиссией по чистке» (что тоже для нас скорее отрадно); недостаточное, по мнению инспекции, преподавание этих ритуальных идеологических предметов диктовалось, очевидно, логикой функционирования технического вуза. Интересно, что сам А.А. систематическое чтение советских трудов по общественно-экономической тематике даже вменял себе в обязанность.

В 1934 году МММИ постигают и первые неудачи. Из-за эпидемии в подшефном совхозе чумы и паратифа среди молодняка закрывается в институте «своя мясная лавка». Страдает, увы, и собственно профессиональная сторона институтской жизни. Вступивший в октябре 1933 г., уже после юбилейной даты, в должность начальника ГУУЗа Д.А. Петровский интерпретирует февральский приказ Орджоникидзе таким образом, что столетие относилось все-таки не к одному МММИ, а ко всему бывшему МВТУ. «И появился новый приказ Серго, где говорится о столетнем юбилее МВТУ и созданных на его базе пяти ВУЗ'ах». Это привело, в частности, к тому, что из 750 тысяч, выделенных на оборудование, институт получает лишь 500, и никакие хлопоты Цибарта, институтских «делегаций» и самого Петровского ни к чему не приводят. Хуже того, безотлагательно начатое институтом строительство нового корпуса также лишается обещанного финансирования и долгое время заморожено; затем выяснится, что согласно разрабатываемому генплану Москвы русло Яузы должно быть скорректировано таким образом, что сама возможность строительства на отведенном участке оказывается под вопросом и оно будет прекращено. Вырытый под фундаменты котлован приходится засыпать, вернув территорию под спортплощадки, а закупленный бут реализовать. Государство понесло убытки (118 тыс.), а Цибарт – если заглядывать еще дальше – будет обвинен во «вредительстве».

И это не все. К концу 1935 года НКТП в значительной мере остывает к самой идее соревнования между втузами. Как сказал Цибарту Петровский, «соревнованию втузов они не придают никакого значения, т.к. это не авторитет<ное> дело, не участвует профес<сура>, исключительно молодежь. Много вокруг этого интриг, склоки, озлобления, между втузами и пр. Серго даже слушать не хочет о соревновании». Соревнование, впрочем, не отменяется, но знамя, удерживаемое МММИ подряд три года, переходит «заклятому врагу» Энергетическому институту. Об этом, впоследствии, А.А. говорит следующее: «И знаете за что отняли? Считали, что мы имеем большие достижения по линии производственной, а отняли знамя за слабое развитие политико-воспитательной и культурно-бытовой работы».

Без неудач не обходится, но по единственно важной для учебного заведения «производственной линии» (в другом месте эта линия названа точнее «учебно-производственной») институт продолжает развиваться. И, что немаловажно, НКТП, в лице наркома и начальника ГУУЗа, к нему в общем благоволит.

В 1935 году была проведена первая научно-техническая конференция МММИ им. Н.Э. Баумана; в ней приняли участие до 300 специалистов. В «Известиях» выходят «Заметки о высшей школе» Цибарта (написанные не в исполнение прямых начальственных директив: «Петровский читал. Ему понравилось»). В Большом зале Московской консерватории состоялся торжественный выпуск 832 инженеров, закончивших МММИ, с выступлением Орджоникидзе.

(Присутствие на мероприятии «вождя» – этот эпитет закрепился исключительно за Лениным и Сталиным лишь после 1937 года – значило много. «Вдруг люди в президиуме встали и расступились, – на сцене появился т. Серго. Под громкие аплодисменты и крики "ура!" он быстро подошел к столу и занял место в президиуме. Тов. Орджоникидзе приехал к нам, несмотря на то, что очень устал после работы. Наэлектризованная аудитория, шумно выражавшая свой восторг, не давала продолжать заседание. Тов. Серго жестами просил успокоиться. ... Восторженные крики – "ура!" и долго не смолкавшие аплодисменты не позволяли Серго начать речь»... См. Советское студенчество.)

Цибарт 1936

В 1936 г. А.А. начинает активно работать над своей профессиональной (научной и инженерной) квалификацией: повторяет математику, физику, сопромат и химию с преподавателями института (Манасевичем, Фроловым, Язвинским, Солоноуцем и другими), углубляется в физику и физическую химию самостоятельно. Включается в педагогический процесс: «Я включен в расписание по математике и физике. ... Как ассистент физики я впервые получил сегодня свое первое жалованье. Работаю с Язвинским в лаборатории физики, занимаюсь с Солоноуцем по математике. Вот это реальное достижение» (27 сентября). Ассистент кафедры математики; ведет приемные экзамены, составляет устные и письменные задания. Приступает к работе над диссертацией в области металловедения и физической химии (научный руководитель – проф. В.О. Крениг). Но, может быть, темой диссертации будет и другая: «Думы больше вокруг науки, чем вокруг работы. Сегодня мне пришло в голову по физике заняться исследованием истечения электричества с острой [поверхности – ?]. Это облегчит все. Имеет большое значение для авиации...» (Кстати, диссертация в то время не предполагала соискания какой-то ученой степени – сами степени кандидата или доктора наук были введены лишь 21 марта 1937 г.) О методизме и напряженности, с которыми А.А. отдался науке, и том значении, которое он этому придавал, свидетельствует дневник. Здесь примечательно, в плане характеристики А.А., следующее. Вопрос о своем собственно профессиональном уровне и призвании его беспокоил исключительно. В 1936-м году он пишет: «...несмотря на то, что, назначенный директором института, я поставил себе задачу стать научным работником, я до сих пор не сумел этого сделать. Только в начале этого года, серьезно продумав вопросы своего собственного роста, я пришел к выводу, что, если дальше так будет продолжаться, т. е. если я сам технически и научно не смогу в институте расти и не приобрету научной квалификации, то как инженер совершенно деквалифицируюсь и не получу возможности успешно справляться с руководством крупнейшим научным и учебным учреждением, каким является наш институт» (см. Заметки директора). Впоследствии, в письме 1944 г. из лагеря, где в это время он работал в ЦНИЛ (Центральной научно-исследовательской лаборатории) Дальстроя, к бывшей сотруднице по институту Кл. Дм. Буренковой, он сообщает: «много работаю над собою в области науки, чтобы хоть частично восполнить пробел за время моего администрирования». В письмах к дочери 1945 г., поступившей на биологический факультет МГУ, говорит о своем личном призвании подробнее: «Часто жалел о том, что в молодости не пошел по биологии. Я пошел по технической специальности – по теплотехнике, но и здесь по свойственной мне особенности я уходил все глубже в область теории (а на практике на сегодня любимыми моими науками являются: математика, физика /и особенно ее область термодинамика, гравитация, электричество/ и физическая химия)»; «я ушел от своего призвания далеко в сторону» – «меня захлестнула война и революция». «Все еще надеюсь что мечты моей жизни осуществятся и свою жар-птицу еще поймаю».

11 июня 1936 г. постановлением совнаркома СССР А.А. Цибарт назначен членом совета при наркоме тяжелой промышленности. «...Впервые на заседании совета НКТП я начал писать свою теорию [в перепечатке пропуск] строения материи» (Дневник).

Итак, дела в институте продолжают идти успешно, начинает сбываться и давняя мечта А.А. о собственной научной и педагогической работе. Однако «неприятности» по партийной линии НКТП начинаются. Вновь начинают поговаривать об очередной скорой «переброске». Дает также о себе знать – или используется – неопределенность с законченным высшим образованием А.А.: «27 июля Петровский предложил назначить в институт [директором] проф<ессора>». А.А. (как уже упомянуто выше) активно возражает против кандидатур на эту должность профессоров И.И. Куколевского (которого высоко ценит – о Куколевском в 1933 году в МММИ выходит брошюра, см. также: Проверка качества) и М.А. Саверина. Между прочим, известный своей прямотой Куколевский сам говорил о себе, что он остался «на том берегу» (то есть не разделяет коммунистического энтузиазма), и для А.А. это достаточное основание полагать, что директором института такой человек стать не может. Но, все-таки, не более того.

К сожалению, 1935 – 1937-й годы – это и время значительного разлада отношений с супругой, следствием и катализатором которого была связь А.А. с Кл. Дм. Буренковой, а также его особые давние отношения с О.А. Адамович. «Физическую болезнь надо переболеть. Видно и душевную надо переболеть. У меня организм и физический и видно духовный сильный, здоровый; поэтому я болею иногда пустяковую болезнь долго. И эту болезнь (любовь к Мурке) я переболевал очень долго и мучительно»... Все это было особенно тяжело для А.А. тем, что разрыв грозил бы ему разлучением с дочерьми, без которых – особенно младшей Светы – он не мыслил себе существования. «А без Светки я жить не сумею».

(И дети это чувствовали. «Сегодня утром моя Светка ... утром, когда я еще спал пришла ко мне на постель и стала долго, долго меня целовать в лицо» – 27 сентября 1936 г.; «И Элечка понимает в чем дело. А Светка, <она> же бедная любит меня до болезненности» – 30 декабря.)

Садовая - Земляной вал, дом 23

Ул. Садовая – Земляной вал, д. 23 («Дом специалистов»). Здесь, в кв. 20 на 4-м этаже, семья Цибартов жила с 1935 г.


*  *  *

В декабре 1936 г. прошел секретный пленум ЦК ВКП(б). В докладе наркома внутренних дел Ежова разоблачалась деятельность некой «организации правых», якобы возглавляемой Рыковым, Бухариным, Томским и др., имеющей связи с «троцкистами» и «зиновьевцами» и ставящей своими целями убийство Сталина, вредительство и саботаж, реставрацию капитализма и проч. В дальнейшем эту «организацию» Ежов именует также «правотроцкистским блоком».

3 марта 1937 г. состоялся февральско-мартовский Пленум ЦК ВКП(б). В своем докладе на пленуме Сталин призвал в т.ч. «разъяснять нашим партийным товарищам, что никакие хозяйственные успехи как бы они ни были велики, не могут аннулировать факта капиталистического окружения и вытекающих из этого факта результатов. Принять необходимые меры для того, чтобы наши товарищи, партийные и беспартийные большевики, имели возможность знакомиться с целями и задачами, с практикой и техникой вредительско-диверсионной и шпионской работы иностранных разведывательных органов. ... Необходимо разъяснить нашим партийным товарищам, что троцкисты ... давно уже перестали служить какой-либо идее, совместимой с интересами рабочего класса, что они превратились в беспринципную и безыдейную банду вредителей, диверсантов, шпионов, убийц, работающих по найму у иностранных разведывательных органов. Разъяснить, что в борьбе с современным троцкизмом нужны теперь не старые методы, не методы дискуссий, а новые методы, методы выкорчевывания и разгрома». «Наши успехи в области социалистического строительства, действительно, огромны. Но успехи, как и все на свете, имеют и свои теневые стороны. ... есть ... опасности, связанные с успехами, опасности, связанные с достижениями. Да, да, товарищи, опасности, связанные с успехами, с достижениями»... Был на пленуме и очередной доклад Ежова.

Погром готовился на тогдашнюю советскую элиту как таковую: партийных, хозяйственных, промышленных руководителей – по принципу их заметности.

Цель обозначена: врагов и их приспешников надо искать среди тех, в частности, кто может похвастаться «хозяйственными успехами». Фамилия Цибарт, что называется, вертится на языке. В книгах авторов МГТУ (см. Анцупова, Павлихин; Волчкевич) сообщается, что Сталин в своем докладе прямо обвинил А.А. Цибарта в связях с «врагами народа». В дневнике А.А. эти слова не цитируются, однако говорится, что Сталин «мне недоверил». В отредактированной стенограмме доклада Сталина, как и других докладчиков пленума, фамилии Цибарт нет; это можно понимать так, что в заведении не могут не помнить и тех слов, что не вошли в окончательный текст стенограммы.

За пять дней до пленума скоропостижно умирает (или кончает с собой, или убит) благоволивший институту «Серго» – нарком тяжелой промышленности Г.К. Орджоникидзе. Его заменяет В.И. Межлаук.

Давид Александрович Петровский

Уже 11 марта 1937 г. по подозрению в причастности к «организации правых» арестован (а в сентябре будет расстрелян) подписавший приказ ВСНХ о разделении МВТУ и назначении Цибарта директором ВММУ Д.А. Петровский, во время директорства Цибарта нач. ГУУЗа и главный редактор журнала НКТП «За промышленные кадры», в котором А.А. регулярно публиковался. С ним А.А. имел постоянные рабочие и личные контакты («Петровский все-таки очень хороший товарищ»), был знаком и с его (также вскоре расстрелянной) супругой Розой Морисовной (Роуз Коэн, бывш. английская феминистка, суфражистка и коммунистка, в СССР зав. иностр. отделом газеты The Moscow News)...

По-видимому, теперь А.А. вполне согласен с тем, что Петровский – вредитель (хотя само определение «вредитель», раздаваемое тем или другим деятелям, выражало скорее священную волю партии, с которой А.А. был заведомо солидарен, чем наличие у обвиняемого каких-то реальных антисоветских умыслов). Согласно короткой записи в дневнике, 16 марта он имеет разговор с С.Б. Волынским, заместителем Межлаука по Комитету по делам высшей школы, «о вредительстве Петровского по втуз'ам». Обсуждение идет в деловом ключе: «Что надо делать? Я один не справлюсь. Надо мобилизовать Козлова и Айзенмана мне в помощь, иначе я пропаду». К некоторому облегчению для себя, можно быть уверенным в том, что на судьбу Петровского никакие разговоры уже не могли повлиять, – его участь была предрешена заранее.

(Для полноты картины: 2 июля Межлаук доносит Молотову на Волынского, по другому делу, и вскоре этот последний репрессирован, а еще до ареста А.А. арестован, и в итоге расстрелян сам Межлаук.)

Несмотря на партийную лояльность А.А., в институте начинается его травля. «...Будто Головинцев [секретарь институтского Комитета ВЛКСМ] говорил с Межлауком [братом В.И. Межлаука И.И. Межлауком, предс. Всесоюзного комитета по делам высшей школы при СНК СССР – ?] и тот сказал "ну что же, надо вам менять хозяина"»; «можно сидеть не более 5-6 лет дальше [руководитель] перестаивается». Главное обвинение, которое приходит в головы почуявших шаткость Цибарта в этой ситуации – в его кабинете висел портрет Петровского, да кроме того в 1933 году, узнав, что Петровский проходит на должность начальника ГУУЗа, Цибарт распорядился поместить его портрет на вкладке в подготавливаемый тогда юбилейный сборник МММИ. (Поскольку же Петровский еще не был назначен на эту должность, подпись под портретом дали – «1-й начальник Главвтуза [ВСНХ]».)

22 марта А.А. записывает в дневнике: «Кончился актив при парткоме. ... Меня здорово поколотили из-за портрета Петровского. Сам искренне по-партийному покаялся. Тяжело, больно, попало здорово. Устал. Нет у меня друзей. Никого. ... Тяжелые мысли. Настроение. Если бы не моя Светка, покончил бы с собой. Природа! Теперь в эти очень тяжелые минуты думаю только об одном – что договор в силе...»

Как это было? «...Каждый из вас понимает, что кроме того, что он член партии, он есть еще и человек. И когда в 11–12 часов ночи собираются 20 человек, кругом накурено, надымлено, и говорят: – Петровский вредил. – Вредил. – Ты видел. – Не заметил. – Содействовал или не содействовал... И это тянулось несколько часов. А до этого трепали меня здорово. Поделом трепали. Я сказал: – Об'ективно [т.е. без умысла] конечно. А люди сейчас же записывают: Цибарт сознался, что шесть лет занимался вредительством...» (из выступления А.А. на партсобрании 1.12.37.) – Удивительно: Петровский «вредил» институту так, что Цибарт того «не заметил», однако сам Цибарт как будто бы верит в то, что Петровский действительно «вредил»; при Цибарте МММИ стал «лучшим втузом», но партком как будто бы верит, что «вредил» вместе с Петровским и Цибарт. Сама истина была партийна...

23 марта проходит партийное собрание; 29 марта и 5 апреля отчет о об этом событии, под названием «За широкую большевистскую самокритику», печатается в многотиражке МММИ «Ударник». «Большинство выступавших указывали на безобразнейшие явления, имевшие место в практике руководства нашего института в области академики и хозяйственных вопросов, подчеркивая огромнейшую вину в этом директора института т. Цибарта.» «На протяжении ряда лет в институте проводилась вредительская работа по линии ГУУЗа. А директор т. Цибарт занимался подхалимством, заискивал перед бывшим начальником ГУУЗа Петровским, рядом с портретами вождей повесил его портрет.»

(Нечего и говорить о том, впрочем, что «подхалимство» перед начальником ГУУЗа имело свой практический смысл. Трудно представить себе административную деятельность без чего-либо подобного. Интересно, как впоследствии А.А. оправдывается в этом своем прегрешении перед товарищами по партии. «Я в этой общей атмосфере, которая существовала в системе высших учебных заведений, я не сумел найти достаточно мужества для того, чтобы бороться с Петровским, для того чтобы ставить вопрос о Петровском. Больше того, я пошел на подхалимство, повесив его портрет из-за каких-нибудь нескольких десятков тысяч рублей, которые ВУЗ получил. Тут тоже путают это дело, оспаривают, но это никак не оспоришь.» «Для меня, для старого члена партии – это непростительное дело – подхалимство, делячество. Из-за каких-нибудь 30-40 тыс. рубл., которые я могу лишних получить, – повесить портрет Петровского рядом с портретами вождей»... О десятках тысяч, добытых для института, А.А. справедливо не может не напомнить.)

Но – далее. «Решения, которые выносились институтскими организациями, и ходатайства дирекции прятались врагом народа Петровским под сукно. Тов. Цибарт об этом знал, но никаких мер, в смысле постановки вопроса об этом, перед наркомом и ЦК ВКП(б), не принимал.»... «В бытовых вопросах, дирекция зачастую попирала требования студентов. Общежития никогда в срок не ремонтировались. В самый разгар учебы, обычно, производились строительные работы, так называемых, "недоделок". В целях экономии средств (культурные запросы студенчества не принимались во внимание) был снят в первом общежитии дирекцией телефон и установлен взамен его автомат.» «В постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР записано, что за политическое воспитание студентов несет ответственность лично директор института. А тов. Цибарт свалил этот участок работы на второстепенных работников»...

Ударник газета МММИ 29.3.1937

На этом собрании дают слово Цибарту – он говорит, что перекладывать всю ответственность за дела в институте с общественных организаций исключительно на дирекцию «вкорне неверно», – так что в целом дело выглядит как очередное мероприятие по утверждению партийной «критики и самокритики, невзирая на лица». Однако в той атмосфере непрерывной ожесточенной свары и взаимных обвинений, которую провоцировала предусмотрительно насаждаемая сверху «большевистская самокритика», разоблачение очередного «вредителя» ощущалось как нечто естественное. Выпады в адрес Цибарта явно перевешивают, а увязка его имени с делом арестованного Петровского носит характер зловещий.

23 апреля в «Ударнике» помещается короткий редакционный материал об отчетно-выборном собрании парторганизации института. В новый состав парткома А.А. не попадает: «Хороший урок получил директор института тов. Цибарт. Его, как говорится, с треском отвели из списка. Собрание оценило Цибарта по заслугам. Оно сказало Цибарту, что он заболел подхалимством на почве деляческих отношений, что он, будучи членом партийного комитета, работал плохо, что он, как директор, в первую очередь должен нести ответственность за все недостатки и безобразия, которые имели и имеют место в нашем ВТУЗе». («Меня не избрали. Отвели из списков, но меня все таки приписало 36 чел. т.е. 10%.»)

В результате тайного голосования не попадает в партком и преследующий Цибарта Головинцев. Хотя вряд ли это значило какое-то неприятие активности Головинцева в отношении Цибарта; не раз упоминается его пьянство.

Отсюда и далее – каждое лыко в строку: Цибарт, вообще подолгу задерживающийся в институте, иногда отсутствует (по делам) в приемный час для студентов – «по существу получается не выполнение постановления партии и правительства, а издевательство»; «дирекция, разломав наш старый тир, безобразно затянула постройку нового»; «директор института т. Цибарт лично обещал дать автомашину для автомотосекции института ... автомобиля, обещанного т. Цибартом, нет до сих пор»; «шофер машины т. Цибарта Гавричев разбил новую легковую машину М-1, налетев на грузовой автомобиль... Но никто не потрудился выяснить причину аварии. Знал о ней и т. Цибарт, но не принял никаких мер»; «архив института находится в самом хаотичном состоянии ... Работники института и в частности я обращали на это внимание лично директора института т. Цибарта, но положение не улучшилось»...

И тем не менее, пока еще А.А. все так же занимают всегдашние мысли – о внутреннем росте, о своих занятиях по математике и другим наукам, о начавшейся преподавательской деятельности, мечты о будущей научной карьере, предположения о возможных назначениях (а говорили и о возможном назначении начальником ГУУЗа); продолжаются даже и хлопоты по строительству дачи в Малаховке (которую успевает построить). Советское студенчество

Успешные дела продолжают идти своим чередом. В этом же году постановлением Совнаркома СССР МММИ им. Н.Э. Баумана предоставлено право присуждать ученые степени кандидатов и докторов технических наук. Состоялась вторая научно-техническая конференция, еще более масштабная и по составу и по тематике, чем конференция 1935-го года. Проводится первая в МММИ студенческая научно-техническая конференция. Журнал «Советское студенчество» в марте 1937-го помещает вторую часть коротких воспоминаний Цибарта об Орджоникидзе (последнее из обнаруженных его печатное произведение).

Однако в ежовском ведомстве решение расправиться с Цибартом, очевидно, уже принято. На допросе 23 июня 1937 г. у Петровского получают нужные показания на А.А. (осуждать Петровского, конечно, не приходится). К списку тех, кого он якобы уже завербовал в свою организацию, Петровский, явно по подсказке, добавляет: «кроме того мной был использован в контрреволюционной работе среди молодежи недовольный политикой партии директор Московского механико-машиностроительного института Цибарт». Это все. В чем конкретно состояла контрреволюционная работа Цибарта, об этом Петровского, видимо, не спрашивают и сочинять не заставляют – таких сведений в его деле нет (см.: ГАРФ, ЦА ФСБ). Впрочем «троцкизм» – к этому времени сущность уже вполне мистическая, и «входит» в человека, как нечистая сила, уже от одного контакта с «разоблаченным» таким же образом «троцкистом». Что говорить о наличии «показаний».

Кампания против А.А. идет по нарастающей. Для А.А. это еще только время «страхов и подозрений», с которыми кое-как удается справляться, но со стороны, видимо, его обреченность сомнений не вызывает и желающие ускорить развязку находятся. Как позже опишет ситуацию расположенный к Цибарту секретарь райкома Нестеров, «если человек качается то надо его еще подтолкнуть ... а когда ты в почете, то всякие безобразия сходят». Дело, конечно, не только в архаичном инстинкте «заклевывания» попавших в беду; это реванш партийных активистов за экзамены и отсевы «ценных товарищей», парттысячников. Какое-то дело, пишет А.А., «заварили против меня Зернов и Ховах» (П.М. Зернов до 1925 г. рабочий на заводе, в 1926 году секретарь РК ВЛКСМ; М.С. Ховах до 1927 года слесарь). 15 июля – «совещание комиссии Ховаха по расследованию хозяйственных вопросов. Трепали меня. Обидно, ведь я у них на глазах все время работал. Меня ведь знают. И вдруг? Природа помоги мне...» С этого же месяца Зернов требует от парткома, чтобы «материалы» по Цибарту были переданы в НКВД, и партком обещает это исполнить. 23 августа: «Дело близится к развязке. Партком хочет со мной расправиться во что бы то ни стало». Разбирательство идет весь сентябрь и длится в октябре, А.А. не теряет надежды на его благополучный исход, пишет секретарю ЦК А.А. Андрееву, секретарю Московского обкома Н.С. Хрущеву, посещает Губенко – секретаря Пролетарского райкома, в котором А.А. обменивал партбилет, и некоторых других партдеятелей разных рангов, а главное – все более уповает на свой интимный «договор с Природой»; требования к себе становятся становятся жестче, расписываются все детальнее...

17 октября партком постановил исключить А.А. Цибарта из ВКП(б).

Кроме «подхалимства» перед Петровским и знакомства с другими недавно выявленными «врагами народа», ширятся обвинения в разных хозяйственных просчетах и даже каком-то корыстном «использовании служебного положения», вроде купленных в институте нескольких досок для дачи и т.п., что А.А. легко опровергает. «...И после этого меня просят выйти с заседания парткома, остаются одни и решают вопрос в мое отсутствие. Звоню, звоню – как дело кончилось. Прихожу в партийный комитет: "ну, Саша [Наугольнов], как вы решили". Покраснел Саша – видно ему неудобно. Наконец, говорит: "мы решили тебя исключить". – За что вы меня исключаете? Пойди, проверь в бухгалтерию. Верно – исключайте, неверно – зачем исключаете. – "Знаешь, так нужно. Если не подтвердится, мы тебя восстановим"»...

«Так нужно»...

Запись 19 октября: «второй день я беспартийный. Как-то странно и стыдно. Стыдно не за себя и позор. Стыдно за то, что я не извлек уроков. Договор ведь в силе, а я спал...»

От обороны А.А. переходит в наступление: «если хочу чтобы договор был в силе, чтобы победить, надо – энергично самому бороться за себя, с врагами партии никогда не откладывать назавтра». «Выводы – честность – твердость – действия.» «20/Х целый день писал. Передал заявление в ОРПО [Отдел руководящих партийных органов ЦК ВКП(б)], в НКВД Ежову и Межлауку»...

А.А. действительно уверен, что настоящие его преследователи – не кто иные, как «троцкистская сволочь». Из тех, кого он «сам исключал» (последнее буквально: в разное время с 1926 по 1934 гг. А.А. – член президиума и парткома РКК Пролетарского, Бауманского и Сталинского районов, с 1929 по 1931 – член Московской областной Контрольной комиссии, в 1929 и 1933 годах – неясно, в каком из этих районов – председатель Комиссии по чистке партии). «Меня сволочь, мерзавцы, враги затравили. Неужели Сталин ты не увидишь своих настоящих друзей? Мне еще много сил осталось. Все, что есть отдам чтобы эту сволочь вытравить, выкорчевать. Я уверен, что правда восторжествует, что троцкистам не удастся меня с'есть.» «На месте Сталина», предполагает А.А., он «сам бы действовал так»: ведь по сути «идет вторая гражданская война», «вторая революция»... «Помочь Сталину построить счастливое будущее честно до конца без колебаний». Есть в дневнике и пресловутое «лес рубят – щепки летят», правда, в роли «щепок» выступают не люди, – люди все-таки остаются жертвами: «может кого-то из честных людей и задеть, это неизбежно. Обижаться не надо, веру в то, что делает Сталин, нельзя [терять]»... «Но я, Природа, не хотел бы быть этой жертвой – помоги, годы уже не молодые, я должен выполнить свою миссию...»

В любом случае – «Пусть судит меня партия, но не троцкисты. А нашим парткомом, начиная с секретаря, завладели троцкисты». С этим убеждением А.А., загнанный в угол, исключенный из партии и явно подводимый парткомом к аресту, бескомпромиссно воюет с «троцкистами». 23 октября: «Был у Черкасского, оказывается мое заявление переслано Шкирятову»; 25-го: «Завтра пойду к Смирнову в КВШ, к Воинову в ЦК (если удастся), к Иванову – чтобы попасть к Шкирятову»... М.Ф. Шкирятов – в 1918-20 гг. секретарь ЦК профсоюза швейников, а с 1934 г. секретарь партколлегии ЦКК ВКП(б), член Комиссии партийного контроля (ярый организатор партийных «чисток»); один из самых жутких советских персонажей. К нему А.А. не попадает. 28 октября «был у Воинова в ЦК ВКП(б) об'яснил ему положение дел в Институте», подал заявление в райком касательно Панкратова (предс. профкома МММИ), обвиняет его в давнем сотрудничестве с неким «троцкистом» Хейнманом. Панкратов успешно оправдывается: «Хейнман был год до него»... Когда-то «давал рекомендацию» (для поступления в аспирантуру) Хейнману Наугольнов, секретарь парткома МММИ (кстати, все трое – Хейнман, Панкратов, Наугольнов – еще недавно числились ударниками учебы и отмечены поощрением Орджоникидзе). Предпринимает ли А.А. какие-то акции против Наугольнова, которого называет Сашей, установить трудно; дела Наугольнова и так плохи (16 ноября «бюро РК сняло Наугольнова из бюро Райкома и с секретарей Парткома», хотя, впрочем, до ареста не доходит – в 1941 году Наугольнов в числе преподавателей МММИ, ушедших в народное ополчение). Попадает под ответный удар А.А. «группа Головинцева»: тот, между прочим, говорит о Цибарте (начальнику уч. части МММИ Айзенману) следующее: «я [Цибарт] тор[гую] дачей, пытался Грибину [Гржебину] дать за аренду дачи 70 часов. Исключение мое правильно. Развал хозяйства даже за этот год – сознательный, меня надо посадить и пр.». На очереди комсомольский активист М. Каплун, некто Сахаров. «Комиссия расследует деятельность Зернова и других, разоблачит их»...

(Что касается дела об аренде дачи. Расплачиваясь по долгам, образовавшимся при постройке дачи, А.А. при посредничестве институтского физкультурника Гржебина сдает ее на зиму под лыжную базу; ничего незаконного в сделке, как и в учебных часах Гржебина не было.)

...Все это слишком тревожно находить в дневнике, и трудно комментировать. Чтобы оценить образ действий А.А., так похожий на образ действий его преследователей, как и вообще все происходившее в ту эпоху всеобщего умственного и нравственного помрачения, приходится во многом отрешиться от обычных человеческих представлений. В тоталитарном мире, моральность и лояльность к воплотившей сверхценную идею власти – тождественны, соответственно осведомительство – нравственный долг, едва ли не доблесть. Так, о составленных им «заявлениях» А.А. рассказывает своим преследователям на партсобрании 1.XII.37 – в доказательство своей чистоты перед партией. «Меня обвиняют в том, что я поздно стал говорить и кричать, когда на меня подали заявление. К сожалению, или к счастью, это неправильно, потому что это не соответствует действительности. Посмотрите, что я писал т. Андрееву в апреле этого года. Посмотрите, что я писал Николаю Ивановичу [Ежову]... (Реплика Наугольнова: "после того, как поставили вопрос о тебе на парткоме".) Нет, не после. Это тебе так хочется, т. Наугольнов...»

Не существует в этом мире и четких критериев преступления (всего лишь сотрудничества по работе, родства, знакомства, иногда одной случайной встречи с «врагом» достаточно для того, чтобы самому им оказаться, и т.д.), поэтому заподозрить и обвинить можно любого. В этой ситуации информатор перестает отличать в себе идейные мотивы от голоса инстинкта самосохранения и корыстных интересов (если только не преследует эти корыстные интересы осознанно)... Представляется, что для А.А. в его борьбе – идейные мотивы на первом месте. Как тактика самозащиты эта борьба очевидно была слишком опасна, ибо не оставляла его преследователям путей отхода... Внутри той параноидальной картины мира, в которую была погружена страна, действия А.А. представляются последовательными, разве что слишком наивными или дерзкими...

По крайней мере, по критерию соответствия убеждений поступкам, борьба А.А. нареканий не вызывает.

Однако исход борьбы очевидно предрешен в пользу институтских преследователей Цибарта, и намерения их самые определенные: добиться его ареста как врага народа. Как указывается в обвинительном заключении по делу Цибарта, «материалы» на него начали поступать в 4-й отдел ГУГБ (Главное управление государственной безопасности) НКВД уже с середины 1937-го года (их в деле нет, но по завершении «следствия» сохранялось в деле не все)...

...Тяжесть предъявляемых то одному, то другому партийцу обвинений тянет на расстрел (и эта мера входит в будни), а абсурдность этих обвинений делает ситуацию трагикомичной. Вот отрывок из записи А.А. 28 октября: «Сегодня я, исключенный, был у секретаря ЦК Андреева, делал доклад о распределении оканчивающих. ... Кстати разговор с Наугольновым, когда мы вышли от Андреева: "Смотри, ты враг народа, а я террорист и сидели рядом с секретарем ЦК, ведь если бы я (Наугольнов) был террорист, что стоило бы мне его убить". Вот разговорчик секретаря наркома [парткома]. Я ему ответил: "Какой я враг народа Андреев знает, я ведь ему подал заявление, а что ты террорист он может и не знать, ведь об этом знает только райком"». Сложно определить, содержится ли в интонации А.А. какая-то ирония или нет...

Разумеется, не пропускает А.А. празднование 20-летия Октября. «7 ноября. День отдыха. В 8.30 пошел на демонстрацию. Вернулся только в 5 часов...» Вместе с А.Н. Зайцевым «читали статью Сперанского в Известиях о Сталине. Все правильно. Но об этом я говорил Анатолию еще летом, сейчас идет вторая гражданская война». (А.Д. Сперанский – с 1939 г. академик, физиолог; друг Горького, в будущем сторонник Т.Д. Лысенко. Статья называлась «Наш Сталин» – см.) Находит А.А. время и для фильмов: 10 ноября в Деловом клубе (транспортников?) – «Колыбельная». Это неигровой фильм Дзиги Вертова о счастье советских женщин, премьера которого состоялась 1 ноября, и который через 5 дней проката был запрещен. Возможно, то был, как говорится ныне, «закрытый показ».

Известия 7 ноября 1937 г.

Меж тем в «октябрьские дни», т.е. видимо именно в ноябрьские праздники, партком поручает дежурному по институту в отсутствие директора обыскать его рабочий стол. В нем обнаруживают «Мою борьбу» Гитлера, переведенную на русский и распространенную в свое время ЦК ВКП(б) по номенклатурным работникам, и, что оказалось хуже, книгу Каутского «От демократии к государственном рабству (ответ Троцкому)» (также изданную советским издательством в 1922 году). Заметки А.А. на полях этой последней книги перепечатываются, тщательно анализируются и направляются, вместе с отчетом дежурного и заключением секретаря парткома (пришедшего после снятия Наугольнова) в НКВД. Это заключение состояло в том, что «весь строй мыслей развитых Цибартом в своей пометке на 29-й странице целиком совпадает со взглядами Троцкого на диктатуру пролетариата». В споре Каутского и Троцкого для коммунистов не могло быть правого, и другим информатором НКВД Цибарт признается одновременно последователем обоих: «относительно книги, которая Вам сдана я могу сказать, как общую оценку, что мысли, высказанные Цибартом в виде наметки на полях, являются полным подтверждением того, что он стоит на позициях Каутского и Троцкого, т.к. в основном вопросе они сходятся оба. Переписанный текст его записей прилагаю»...

Следующее хотелось бы отметить особо. На всем этом беспросветном фоне сверкает вдруг и нечто по-настоящему отрадное – может быть, самое ценное для этой биографии. А.А. до того нигде раньше об этом не говорит, но его определенно любят студенты. Это познается в его беде. В обвинения, видимо, они не верят, сочувствуют ему и даже осмеливаются публично, хоть и косвенно, это выражать (!). «Вечером в клубе [имени] Кухмистерова был студенческий вечер. Выбирали президиум. Саша Наугольнов предложил Партком, Профком и Комсом. Из зала трижды кричали: "Цибарта" – он делал вид, что не слышит, но зал заставил его слышать. Вынужден был меня включить в президиум» (2 ноября). «Хороший день. Договор в силе. ... В 3.30 митинг. Выступил Симонов. Очень сухо. Я выступил. Меня встретили студенты громом аплодисментов. Несколько раз аплодировали во время речи. Речь произнес с под'емом...» (13 ноября).

(Упоминаемый тут митинг 13 ноября 1937 г. был очевидно посвящен выборам в Верховный совет СССР 12 декабря, а точнее тому, что по Сталинскому избирательному округу Москвы, как сообщалось, «дал согласие баллотироваться» «вдохновитель и организатор побед социализма, наш родной, любимый, первый кандидат в Верховный Совет, великий Сталин». Митинги по этому поводу проводились и раньше этой даты – например, 11 ноября прошел 125-тысячный митинг на Спартаковской площади в Бауманском районе, неподалеку от МММИ.)

Известия 11 ноября 1937 г.

17 ноября «в 11.30 ночи отобрали партбилет».

Намерений А.А. «конкретизировать обвинения на каждого из троцкистов», продолжать борьбу не оставляет. Однако партийные чиновники, видимо будучи трезвее в отношении «троцкизма», не слишком расположены его слушать. Не проявил особого энтузиазма Воинов. «Заинтересовался» Глек [?], но тут же выдвинул встречное: почему «не ставил вопрос» раньше? «Хотел жить с ними в мире»?.. Член ЦК А.И. Каиров – назначает час приема, но распоряжается в бюро пропусков, чтобы без партбилета не пускали. (Запись по этому последнему поводу: «Обидно. Горько. ... Почему своих, преданных людей так испытывать...» По-деловому настойчивый, А.А. беспрепятственно проходит в кабинет КВШ – комитета по высшей школе, – оттуда по внутренней связи договоривается с Каировым, чтобы разрешили пройти по паспорту; распоряжения на проходной снова нет, опять приходится звонить; в конце концов все-таки попадает на прием. «Пришел. Вижу сидит Каиров, настороженный, злой, как будто я преступник, пришел его убить»...)

В эти дни А.А. пытается осмыслить то, во что верует, – идею коммунизма, его грядущее торжество и роль в этом лично Сталина. 23 ноября: «...Наука убила веру. Верно. Но пришла наука (Маркс, Ленин) заменила веру. Обосновала то, что раньше чутьем, верой хотели достигнуть. Вооружила народ. Дала возможность разглядеть волков, притворившихся овцами. Дала в руки бедных – оружие богачей, знания богатых. И вот рождается новый Христос – Ленин, за ним апостол Павел – Сталин. 2 тысячи лет понадобилось для этого. Долой старую веру, долой непротивление злу. Силой победить силу. Наша сила – знания и самосознание себя как класса.

Наша цель та же. Счастливое будущее где "каждому по потребностям, от каждого по способностям". Устроить на земле рай, откуда оно было изгнано по проискам змея – богача, царя, короля. Только сильный достоин победы. Только тот достоин жизни и свободы, кто ежедневно с бою их берет.

"С бою", а не "подставляет другой щеки"»...

26 ноября: «Вечером с Зайцевым был на "Человек с ружьем". Очень сильная и хорошая пьеса».

Что до личной судьбы, А.А. продолжает верить в то (или убеждать себя в том), что «теперь берут только тогда, когда есть веские доказательства». Меж тем каждую ночь в «Доме специалистов» за кем-то приходили, шум лифта, как рассказывала супруга А.А. (и как это точь-в-точь описано у Солженицына), никому не давал заснуть – все вслушивались, на каком этаже он остановится; скоро из всех знакомых соседей А.А. осталась невредимой лишь семья Ойстраха.

(Дом с мемориальной доской Ойстраха, находящийся неподалеку, еще только строился. – Между прочим, с Ойстрахом общались настолько тесно, что тот даже иногда играл для гостей А.А.)

...29 ноября: «Я опять выбит из колеи. 1 декабря должен стоять вопрос обо мне на общем собрании. Я беспокоюсь нервничаю. Помоги. Я ведь ни в чем не виноват. Я предан партии. Неужели шайка подлых троцкистов победит? Помоги. Природа».

1 декабря: «... Собрание состоялось в 8 вечера. Делал доклад Симонов. Я давал об'яснен<ия> больше 2 часов. На реплики не отвечал, не давал себя сбить. Люди хотят разобраться. Начинаю верить в массы. Не надо их бояться. Природа. Спасибо + Я твой. За силу, выдержку. Помоги до конца и 4 декабря. Договор в силе».

Партсобрание МММИ 1.12.1937

Скрупулезный и документальный разбор Цибартом на партсобрании МММИ 1 декабря всех обстоятельств прекращения строительства, неудачи с совхозом, разных ремонтов, вообще хозяйственной и учебной работы в МММИ не оставляет, во всяком случае, никакого сомнения в его достоинствах как директора и патриота института. Но, похоже, едва ли не более того А.А. волнует его партийная честь.

«Вы меня все время выбирали в партийный комитет. Райком оказал мне доверие и выдвинул меня на обмен партийных документов, организация рекомендовала, я все время член партийной комиссии. Что произошло со мной? До какой степени падения я дошел, что стал таким человеком, каким рисует эта комиссия, председателем которой назначили этого самого Ховаха, друга-приятеля Зернова, которые ведут вместе одну и ту же линию? В чем дело? Что со мной случилось?.. Неужели я так низко пал, что меня нужно сейчас исключать из партии? Мне нет места в партии? Я стал вредителем! Я законсервировал строительство! По моему предложению Петровский это сделал! Я зарыл фундамент! Совхоз я сознательно развалил! Больше того, оказывается, я сознательно развалил и учебно-производственный процесс, и хозяйство и проч!.. Я и комиссии [Ховаха и Зернова] говорил: я считаю это шельмованием, потому, что вы не имеете права так заявлять, если авторитетные комиссии, которые сюда приезжали три года подряд, признали наш ВУЗ лучшим в Советском союзе даже в 36-м году за учебно-производственные показатели ... Несмотря на то, что меня исключили, я считаю себя членом партии и дойду до Центрального Комитета и свой партийный билет я не отдам легко Зерновым и сумею доказать, кто из нас член партии и кто не член партии...»

Еще одна цитата из стенограммы партсобрания 1 декабря – об упоминавшейся выше «связи с Червяковым». Директорские будни 1930-х гг. так занимательны своей узнаваемостью для нас нынешних, притом что текут эти будни на ирреальном и одновременно действительном фоне казней и лагерей, грозивших любому. – «Меня обвиняют в том, что я был знаком с Червяковым. Верно, товарищи, я давно работаю и был знаком со многими. Вы учтите, что я был членом Правительства Белоруссии, был членом ЦК Белоруссии, а Червяков был председателем ЦИК Белоруссии. Должен я был знать его. Должен и обязан. Червяков был большой человек, а я простой директор ВУЗ'а. Червяков – председатель ЦИК'а – ему нужно устроить своих детей в ВУЗ. Он приезжает сюда. Разыскал меня, приезжает на двух машинах ко мне на дачу. "Помоги устроить детей". Я считал своим долгом помочь ему устроить его детей в институт. У нас учились раньше дети Калинина, сейчас учится сын Андреева...
/Забродский: почему вы ставите их рядом/.
Я не ставлю их рядом. Я прошу меня не понимать так, как не нужно. Я говорю, что Червяков был председателем ЦИК'а, ему надо было устроить детей. Он знает меня по Белоруссии, и он попросил меня. Я прикрепил к ним преподавателя, они стали заниматься и поступили на курс. Плохо они занимались. Он приезжал еще раз, просил меня помочь им – я помог. Я не знал, кто он. И с 1924 года по 34 год он не знал меня, не вспоминал меня, а когда ему нужно было устроить детей, он вспомнил, что есть Краснознаменный институт в Москве, лучший в Советском Союзе...»

То, что А.А. возлагает надежды на 4-е декабря, день общего институтского партсобрания, говорит лишь о его характере. Как и следовало ожидать, это партсобрание подтверждает исключение А.А. из ВКП(б) – 187 голосов за исключение при одном воздержавшемся (Зайцев?). Общий тон прошедших после выступления А.А. прений (24 выступавших) не оставлял сомнения в подобном исходе, лишь Зайцев, Айзенман, Жебровский и, как ни странно, Ховах не пытались уличать его в намеренном «вредительстве». На фоне таких заявлений, как «лично я по моему глубокому убеждению могу утверждать, что Цибарт вредитель» (автор – незадолго до описываемых событий приглашенный в институт преподаватель общественных дисциплин Розендорн), выступление Ховаха выглядит чуть ли оправдательным: «враги народа выкорчуются» а «Цибарт должен будет сделать из этого выводы». Формулировку обвинения приняли не столь единодушно, 168-ю голосами. Эту формулировку в «Ударнике» посчитали впоследствии неудовлетворительной: «с такой формулировкой, которая еще раз подтверждала гнилой либерализм парткома». Вот эта формулировка, правда, до корректировки президиумом собрания (если она была сделана): «за связь с врагами народа Петровским и Червяковым [бывш. председателем ЦИК БССР], за засоренность аппарата, за вредительство в учебном процессе и за связь с за-границей».

Стенограммы обоих партсобраний, в первых машинописных экземплярах, можно найти в архивном следственном деле Цибарта в ЦА ФСБ (см., кроме прений, на сайте).

Запись 5 декабря: «Тяжелые дни. Очень тяжелое общее собрание меня исключило. А я все таки верю в победу. Правда должна победить. Договор в силе полностью. Природа я твой»...

Между тем, 4 декабря в «секретно-политическом» отделе ГУГБ НКВД уже подготовлена, и проходит какие-то внутренние согласования, «справка» на арест...

6 декабря 1937 г., в дополнение к отчету о предыдущем дне, 5 декабря – весьма примечательный эпизод. Он связан с упомянутым выше другом А.А. с гомельского периода Захаром Владимировичем Малинковичем (в адресной книге – Маленковичем; нач. Гл. упр. бумажной промышленности западных районов, при Наркомате лесной промышленности). В этот, шестой (выходной) день шестидневки, А.А. приглашен Малинковичем в гости. «Рассказал ему все про себя откровенно. Как меня травят, как троцкистская сволочь хочет меня выжить. Он внимательно слушал. Принял участие. Я ему рассказал почему я с ним не поддерживал телефонной связи до сих пор. Не хотел отягощать его положения тем, что я исключен.» – Тяжесть положения самого Малинковича состояла в том, что брат его жены Иды Аркадьевны Ардашниковой, с которым Малинкович вероятнее всего имел и деловые отношения, в октябре того же года был арестован (в январе 1938-го он будет расстрелян). – К смущению А.А., в ответ Малинкович разразился совершенно криминальными, т.е. правдивыми речами об уничтожении (Сталиным) старых большевистских кадров. «Черт его знает, что это такое. Кто он?» «...Он мне рассказывает, что такой то арестован, такой то тоже. Маргулис – идеальный большевик, Бубнов, Хатаевич, Вегер, Кубяк, Румянцев, одним словом все секретари крайкомов и губкомов кроме 5-6. Наркомы (тоже и [начальник Маленковича, нарком] Иванов) сидят и прочее. Одним словом вопрос ставится прямо – арестовываются и расстреливаются (Кнорин, Гикало, Рудзутак) потому что они старые кадры. Участники октябрьского переворота. Оснований нет. Не может быть, чтобы все были преда<телями>... Тут что-то не то. Идет расправа...»

Малинкович, видимо, озвучивает одну из главных задач сталинских расстрельных кампаний, догадываться о которой было бы худшим преступлением: уничтожить ленинскую гвардию. Размышления о смысле этой кампании можно найти, например, в книге Восленского «Номенклатура».

В споре с Малинковичем, А.А. находит множество аргументов в пользу происходящего, в т.ч.: «А что мы, отдельные лица по сравнению с ценою, которую преследует Сталин. Ведь мы за это в свое время жертвовали головами и наши головы могли пасть под случайной пулей врага или иногда друга по подозрению. Тогда ничего. А теперь, какая разница. Весь вопрос в том, верю ли я или нет тому, что Сталин ведет к счастливой жизни к коммунизму – к цели. Если я этому верю, убежден, то если даже я погибну в это время от его руки в горячке теперешнего момента, разве можно обижаться. Ведь дело то в надежных руках. Я верю Сталину...» и т.д. Эта запись дневника А.А. в скором будущем хоть и не спасет, но послужит смягчению его участи.

Здесь нельзя не заметить, что Малинкович, несмотря на то, что отчет о его словах всего через неделю окажется, вместе с хозяином дневника, в руках НКВД, арестован не был. На сайте ОБД–Мемориал и в других источниках можно найти следующие сведения о судьбе З.В. Малинковича: в 1941 г. (вероятно в сентябре) был призван Московским горвоенкоматом в 33-ю действующую армию, состоял в распоряжении Главного Полит. Управления Красной Армии, батальонный комиссар; пропал без вести в апреле 1942 года (приказ об исключении из списков датирован 20 ноября 1945 г.).

Более чем вероятно, Малинкович был агентом НКВД. Но возникает предположение – не был ли А.А. им предупрежден? Случайно ли А.А. оставил в дневнике столь важный для своего оправдания отчет?..

...7 декабря: «Сегодня еще раз подтверждаю следующие уроки испытаний и клятву на будущее. 1. Прямота и честность везде и во всем. Не лавировать, не примиряться, не подделываться не итти на компромиссы ради временного мира и спокойствия. 2. Настойчивость и твердость в решениях, чего бы это ни стоило. Итти напролом Я твой...»

9 декабря А.А. подает заявление Ежову (содержание в дневнике не конкретизируется), 10-го – Кагановичу («я верю, что он чуткий, отзывчивый товарищ, поможет, разберется. Я силен внутренне. За мной правда. Я ни в чем перед партией не виноват. Я всегда честно, преданно жил и боролся. Ведь так как я понимаю Сталина, понимаю шестым чувством, никто не понимает...»).

Набрасывает в дневнике «теплое письмо» Сталину. «Решаюсь писать Вам. Знаю, что Вы очень заняты. Мне говорили, что длинных писем не читаете. Есть дела поважнее моих. Много раз порывался писать Вам простое товарищеское дружеское письмо. Вы многого не можете знать что делается внизу, как выполняют Ваши директивы. Это естественно, неизбежно. Я понимаю, много раз продумал что делается кругом. Ведь лучшие друзья, близкие товарищи предали наши интересы. Круг действительно преданных старых друзей, соратников сокращается. Каждый день слышал о новых и новых людях из высшего руководства, которым Вы так много сделали, доверяли и они оказывались врагами. Кому же верить, Иосиф Виссарионович...»

Все же в том, что старые друзья и соратники поголовно «оказываются врагами», А.А. явно чувствует замысел самого Сталина, который требуется понять и оправдать. Этот замысел, догадывается А.А., состоит в следующем. Счастье, что природа дала двух гениев подряд – Ленина и Сталина, ведущих «корабль» к коммунизму, но третьего такого гения может и не быть, и «доверить слепому случаю» тут нельзя. «Старые кадры вряд ли годятся». И вот – «Вы [Сталин] пошли на то, на что ни один смертн<ый> в <истории> никогда не пытался пойти. Вы какой то сверхчеловек». «Зачем ждать, что будет после нас, куда случай вывезет»; «отсюда – ускорить процесс продв<ижения> молодежи». Новое поколение придет неизбежно, «но это будет не после Вас, а при Вас. Вы сумеете во время направить, исправить ошибки, предупредить». «Железная воля, решит<ельность> позволяет Вам это довести до конца. ... считаю что это в интер<есах> революции значит правильно. Честному партийцу не следует обижаться если это и его коснется»... Что собственно до Троцкого, то он в этом письме как будто уходит на второй план: Сталину надлежит заменять «кадры» тем решительней, что «кругом фашисты и – жив еще Иудушка – Троцкий».

Как видно, сам А.А. чувствует, что обвинения в троцкизме и пр. – лишь способ устранения всего поколения революционеров.

Впрочем, физическое уничтожение старых кадров в голове А.А. явно не укладывается: «кто этого не понимает, обижается, недоволен, козыряет заслугами, за котор. что то должен получать, тот не большевик, а мещанин и в мещ. болоте ему место. Дать ему жалов<анье> и пусть себе сидит чтобы не заражал других». Что до личной судьбы: «А таким как я, которые сами боролись с троцкистами и не извлекали уроков и дали себя загрызть шакалам троцкистам – пусть сами на себя пеняют, пострадают, их побьют, побьют и умнее станут, когда вышест. организ. их выручит»...

10 декабря 1937 г. арестован (и в марте расстрелян) видный большевик и бывший ректор МВТУ П.Н. Мостовенко, назначивший Цибарта на должность декана механического факультета в 1930-м году. (Об этом в бумагах А.А. ничего не говорится, но, вероятно, и эта информация до него дошла.)

Ордер на арест

13 декабря А.А. «был у Федорова [директор Горного института]. Встретил сухо и холодно». Провел день «в напряженной борьбе»: писал письма Маленкову и Хрущеву, письмо Маленкову «сдал» (передал в секретариат). Отправил письмо Ольге Адамович. («Друг ли Оля? Написал ей. Посмотрим.») «Избит, повержен во прах, но не побежден. Нет. Буду бороться еще крепче. Подымусь опять. ... Когда кончится, просуммировать уроки из моей Голгофы и свято выполнять ... Время изменится – все переменится.»

В ночь с 13 на 14 декабря (14 декабря) 1937 г. Адольф Августович Цибарт был арестован (ГУГБ НКВД).

Основание для ареста – «активный участник контрреволюционной организации правых».

Уже с порога сказал жене (с ее передачи) – «не волнуйся, разберутся, я завтра приду».

28 и 29 декабря 1938 г. в МММИ проходит партийное собрание, где А.А. заочно именуют в т.ч. «гнусным вредителем, пробравшимся к руководству институтом». Констатировали, что «партком не извлек уроков из решений февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б) и указаний товарища Сталина о повышении политической бдительности и скорейшей ликвидации последствий вредительства. В течение ряда лет враги народа дезорганизовывали в институте учебный и производственный процессы, пускали на ветер огромные государственные средства, насаждали систему подхалимства». Из парткома выводят тех его членов, кто защищал или проявил недостаточную активность в преследовании А.А. после марта 1937 г., в особенности агрессивно собрание было настроено по отношению к декану общетехнического факультета, нач. учебной части МММИ А.Н. Айзенману и зав. издательским комбинатом МММИ А.Н. Зайцеву. Выводятся из состава парткома часто упоминаемые А.А. в дневнике А.Ф. Наугольнов, И.Е. Симонов, М.Н. Кунявский, Дюков, О.Г. Чутуев – а также и сами «заварившие дело» П.М. Зернов и М.С. Ховах (впрочем, будущее этих молодых в то время партийных активистов, как кстати и желавшего «посадить» Цибарта комсомольского секретаря А.Г. Головинцева, складывается весьма успешно). Интересно, что Айзенман и в особенности Наугольнов доверия у А.А. не вызывали.

(Отчет об этом собрании под заголовком «Очиститься от вражеского охвостья» появился в «Ударнике» 13 января 1938 г., а 21 января партком публикует в нем фактически опровержение – смягчает позицию в отношении большинства упоминавшихся в статье членов парткома. Редактор «Ударника» явно поторопился. «Партийный комитет и редакция газеты "Ударник" не располагают дополнительными материалами, которые бы позволили ставить под сомнение партийность товарищей Симонова, Кунявского, а также тт. Зернова и Ховаха, выведенных из парткома по другим мотивам. Дело о партийности тт. Айзенмана, Наугольнова находится в процессе расследования, а поэтому выводы редакции неправильны. Дело Дюкова, Зайцева и Шевцова рассмотрено парткомом, партком их исключил из рядов ВКП(б), партийное собрание вопроса еще не решало.» Разумеется, это не могло произойти без отмашки из НКВД.)

...Подводя итог этой странице истории МВТУ: устранению Цибарта не было никакого рационального оправдания. По существу не имелось даже кандидатов на его должность. Разумеется, однозначно оценивать успехи столь сложного организма, каким является огромное учебное и научное заведение, невозможно, однако заведению, а постольку, надо думать, и образованию в сфере тяжелой промышленности, бесспорно был причинен вред. По меньшей мере до самого начала войны во втузе наступил период, который современный исследователь его истории прямо называет «безвременье».


*  *  *

Следователь, ведший дело Цибарта с начала до конца – начальник 10-го отделения 4-го (секретно-политического) отдела ГУГБ НКВД, ст. лейтенант Госбезопасности Подольский. (Подольский-Искра Матвей Владимирович; между прочим, в 1917 г. в течение двух месяцев состоял членом Бунда. Был много раз награжден и дорос до звания полковника, но в конце концов отстранен от службы в НКВД «по компрометирующим обстоятельствам», а именно в связи с расстрелом его родного брата, тоже чекиста, и давней историей с Бундом; последнее место работы – библиотека Краснопресненского р-на Москвы, умер в 1968 г. Его подробный послужной список можно найти на сайте Мемориала).

Длилось следствие 7 месяцев.

Проводились «следственные действия» и с супругой А.А. Видимо, зная из дневника А.А. о происходившем в семье разладе, ее долгое время еженедельно вызывали в местный отдел НКВД, где следователь – был ли это сам Подольский или кто другой, неизвестно – клал перед собой на стол револьвер и с угрозами и матерными оскорблениями требовал каких-то признаний. Ничего о профессиональной деятельности мужа Мария Иосифовна не могла знать уже потому, что кончила лишь 8 классов гимназии, а что до его «связей», то и сотрудники и гости института посещали дом А.А. открыто. Так или иначе, никаких «показаний» от нее получить не удалось – кончилось дело тем, что она с криком «стреляй» разбила перед следователем письменный прибор, – допрос на этом закончился и больше повестки не приходили. В деле Цибарта ничего связанного с Марией Иосифовной не содержится.

Цибарт Адольф Августович. Уголовное дело

Цибарт Адольф Августович. Фотография из уголовного дела. Декабрь 1937


Обращения супруги А.А. к Н.К. Крупской и другим деятелям (в частности, возможно, Маленкову), разумеется, ни к чему не привели. Впрочем, Крупская отнеслась к ней в высшей степени сочувственно и прямо дала понять, что в этом деле бессильна: встала при первых словах Марии Иосифовны, гладила ей плечи, говорила нечто вроде «бедная моя, что поделаешь»...

Следственное дело Цибарта (в 2-х томах) открывается отпечатанными показаниями Петровского о его участии в «организации правых», с единственной (цитированной выше), подчеркнутой карандашом фразой о Цибарте. Затем следуют короткие рукописные показания «активного участника Закавказского троцкистского центра» – грузинской переводчицы и литературного деятеля Лидии Гасвиани (взятые у нее перед расстрелом), в них о Цибарте имеется несколько слов: «На один день я ездила к Петровскому в Сочи. В этот раз вместе с Петровским приезжал Цибарт, Маковский и Бородин». Далее – также уже цитированные выше доносы. Само по себе осведомительство было для партработников естественным и даже обязательным, но тексты Горлинского, Зернова и Головинцева написаны с явно избыточным энтузиазмом; в них, кроме всего прочего, сообщается о множестве сотрудников МММИ, с которыми у Цибарта были хорошие отношения, на предмет их связей с заграницей, наличия репрессированных родственников и т.д. (Кстати, будущая карьера одного из этих информаторов складывается прямо блестяще, впоследствии он дважды Герой социалистического труда, лауреат Ленинской и двух Сталинских премий; его не погубило даже обрушение построенного во время войны, под его руководством, Керченского моста. Еще один в свое время заведовал кафедрой в МВТУ. Заметны в последующей истории МВТУ и некоторые другие его гонители.) Прочие доносы, частью, как и текст Горлинского, написанные уже после ареста А.А., скорее всего составлялись по прямому предложению или требованию «органов». Тут и отчет дежурного по институту, коему было поручено 7 ноября вскрыть стол директора в его отсутствие, с заключением секретаря парткома об обнаруженных там заметках Цибарта на полях книги Каутского (якобы Цибарт в споре с Каутским согласен с Троцким); донесение начальника ВВО (вооруженной военной охраны) института от 13 декабря о том, что Цибарт выносил из своего кабинета какие-то папки с документами; «Выводы комиссии выделенной парткомом [в составе комиссии Кунявский, Ховах, Айзенман, Осипов и Козлов] на заседании [число? - июль или позже] 1937 г.», заключающиеся в том, в числе прочего, что Петровский к Цибарту благоволил. «По заявлению тов. Цибарта Петровский все время относился к нему плохо, – говорится в этом последнем документе. – Однако материалами изложенными ниже это не подтверждается. Для выяснения этого вопроса мы обратились в парторганизацию ГУУЗ'а (парторг тов. Орлов). По его указанию мы провели беседу с членами ВКП(б) т.т. Кирилловым и Беляковым, работающими ныне в ГУУЗ'е и с тов. Дыгерном, работающим ныне директором Полиграфического Института. Из этих бесед выяснилось следующее: 1) В состав Совета при Наркоме были выдвинуты лично Петровским четыре директора Институтов, в том числе и т. Цибарт из них трое ныне исключены из ВКП(б) и сняты с работы. (Об этом сообщил тов. Дыгерн ...) 2) Тов. Дыгерном и Кирилловым неоднократно передавался материал Петровскому о плохом руководстве институтом со стороны тов. Цибарта, но Петровский на эти материалы не реагировал либо реагировал недостаточно...» Обращает на себя внимание, что в ноябре 1937-го, по слухам из ГУУЗа, готовился приказ о назначении А.Н. Дыгерна директором МММИ (см. Дневник), чего впоследствии не произошло; есть кое-что в дневнике А.А. и о Кириллове: «он меня принял очень тепло. Угостил даже чаем. Подробно в течение часа рассказывал»...

В этом месте в деле вшит запечатанный степлером в белую бумагу (запрещенный к прочтению) листок (таких в деле несколько): видно лишь, что это заполненный от руки отпечатанный типографским способом бланк в половину писчего листа, в заголовке которого различимы начало слова «секр…» и также «Ежову». (Разглядеть этот документ подробнее не представлялось возможным, во избежание санкций со стороны работников архива, вообще-то весьма доброжелательных.) Возможно, это – ориентировка, поступившая в НКВД, касающаяся включения Цибарта в так называемые «сталинские списки» (перечни людей, подавляющее большинство которых Военная Коллегия Верховного суда СССР должна была, по личной санкции Сталина и других членов Политбюро ЦК ВКП(б) приговорить к расстрелу, или же, в лучшем случае, Особое совещание при наркомвнуделе СССР – осудить на срок заключения от 5 лет). О Цибарте в этих списках речь пойдет ниже.

Завершает блок машинописный «материал» от двоих сотрудников института, отправленный сразу в четыре адреса («секретарю МК ВКП(б) тов. Братановскому, НКВД тов. Ежову, в редакцию "Правда" тов. Мехлис, ЦК ВКП(б) тов. Маленкову») – ничего, впрочем, серьезного не содержащий, как и другие обвинения. Один из авторов был с А.А. в хороших отношениях, и о том, что «материал» был физически выбит у него НКВД, он после ареста А.А. фактически сообщил супруге А.А. – подошел к ней в людном месте и рассказал об этих побоях («меня там чествовали и приветствовали так, что не оставили ни одного зуба»). Его слова так врезались в ее память, и она так часто о них вспоминала, что их запомнили и ее внуки. В дальнейшем этот сотрудник МММИ репрессирован, о чем можно узнать в интернете, и судьба его не прослеживается.

Как и следовало ожидать, нет в деле никаких донесений от старых профессоров и преподавателей института. Нет также донесений Ховаха, если не считать упомянутых «Выводов комиссии...».

Хотя один из самых недоброжелательных к Цибарту информаторов НКВД Горлинский пытается представить дело так, будто профессора случившимся довольны. «В институте большое оживление. Профессора спрашивают друг друга: "Вы слышали о нашем хозяине..." "кого еще сняли..."» А один из них якобы сам, без наводящих вопросов выразил удовлетворение арестом Цибарта: «У нас новости в институте, Цибарта больше нет в институте. И кто это додумался до такой хорошей мысли, освободить институт от берлинского агента. Я так и называл его всегда, что он берлинский представитель». Также, но уже в ответ на прямой вопрос информатора, якобы выразили свое согласие с тем, что Цибарта «убрали», и двое других профессоров: «не будем больше толочь воду в ступе» (то есть будет меньше ненужных по их мнению совещаний; но все-таки не «агент» и не «вредитель»). Тут следует учесть, что личность и роль информатора не могла им быть неизвестной, так что столь мягкое осуждение А.А. может предстать чуть ли не актом мужества.

(Кто такой Горлинский, пока неясно, но хотелось бы кое-что заметить по этому поводу. В машинописном тексте доноса не указаны никакие звания этого человека, отсутствует даже расшифровка подписи – как если б автор должен был быть достаточно знаком в НКВД; уверенный и размашистый его автограф довольно разборчив и можно утверждать, что упоминаемый Зерновым тов. Горлинский и есть автор доноса. Ни в юбилейном сборнике, где на отдельных страницах перечисляются особо выделившиеся работники и студенты МММИ, ни в каких-либо статьях А.А., ни в дневнике А.А. эта фамилия не встречается. Горлинский проявляет осведомленность в делах и персоналиях МММИ 1932-го года, а в 1937 году упрекает Зернова в том, что тот не представил донесений о Цибарте в НКВД: «Правильный упрек тов. Горлинского, сделанный мне за то, что я ничего не написал о делах ин-та, я принимаю, – оправдывается Зернов в своем доносе в НКВД 21/XI-37 г. – Но должен в связи с этим сообщить, что мною четыре раза ставился вопрос (в промежутке июнь-ноябрь с/г) перед секретарями парткома Наугольновым и Симоновым о необходимости сообщить материал по Цибарту в НКВД. Я тогда в присутствии некоторых членов парткома получил ответ, что материал передан. Теперь ясно, что они его тогда не передавали. Для меня такое поведение секретаря и его заместителя /тогда Симонов, теперь он секретарь/ непонятно»... Похоже, что Горлинский не являлся сотрудником института, иначе что мешало бы ему написать в НКВД самому, однако он вхож в институт, его знают и отвечают на его расспросы профессора, и он, как мог бы это сделать старший по должности товарищ, упрекает институтского партийного активиста в недостаточной откровенности с НКВД. - Так вот, не есть ли это известный НКВДист Н.Д. Горлинский /наст. фам. Дрищев/, о котором в Википедии сообщают: «В марте 1932 г. направляется на учёбу в Центральную школу ОГПУ в Москву. После учебы с февраля 1937 работает начальником отделения в УНКВД Харьковской и Черниговской областей, затем в 1938 оперуполномоченным 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР в Москве»? В 1937 году он мог бывать и в Москве, а период его осведомленности в делах МММИ совпадает с его московской учебой в ОГПУ, возможно, он был послан в МММИ с какой-то наблюдательной или инструкторской миссией. Но это, конечно, довольно-таки произвольное предположение.)

Почему-то нет никаких донесений от Малинковича (если только они не в числе закрытых листов дела), – возможно, у него был другой адресат.

Дневники А.А. следствием перепечатаны, подшиты к делу в 1-м томе прямо за материалами следствия и составляют основную часть объема всего дела, если не считать материалов по реабилитации Цибарта 1956–1957 гг. (см. ГАРФ) и стенограмм партсобраний МММИ от 1 и 4 декабря 1937 г. во 2-м томе. В тексте дневников, исполненном ошибок машинисток, следовательские подчеркивания; фамилии набраны одними заглавными (так это всегда делалось в бумагах НКВД и даже докладных Ежова Сталину). Запись о всем том дне 6 декабря, когда А.А. беседовал с Малинковичем и проявил, в ответ на его провокационные речи, фанатичную веру в Сталина, следователь (Подольский) вынес в отдельную выписку, на 4-х страницах.

А.А. Цибарт. Дневник

Во втором томе дела содержится следующее. – Экземпляр упомянутой уже «Справки» от 4 декабря 1937 г.; конверт с фотокарточкой Цибарта (фас–профиль); ордер на арест В 840; протокол обыска и 4 квитанции под шапкой «НКВД СССР / 10 отдел ГУГБ / отделение по приему арестованных» (орден, часы, фотоаппарат, 52 рубля...); протокол допроса 27 декабря (см. далее); пустой конверт (где, видимо, лежала отобранная при обыске фотокарточка тестя А.А., умершего в 1935-м г., в котором следователям не удалось опознать никакого «врага народа»); плюс объемные стенограммы двух последних перед арестом А.А. партсобраний МММИ, в первых машинописных экземплярах.

Границы между парторганизациями и НКВД были, видимо, весьма размытыми.

Итак. 4 декабря – документ под заголовком «Справка», представляющий собой обоснование необходимости ареста и обыска А.А. Подобные «справки» или «меморандумы» на арест изготавливались в ГУГБ и заменяли санкцию прокурора (в 1938 г. были запрещены сменившим Ежова Берией). «Справка» содержит ссылку на фразу Петровского о Цибарте из допроса 23 июля 1937 г., и сведения: «в ноябре м-це 1937 года партийным комитетом Моск. мех. машиностр. института из рядов ВКП(б) исключен за связь с врагом народа ЛИПЕЦ-ПЕТРОВСКИМ, ЧЕРВЯКОВЫМ и КРИВИНЫМ [М.Г. Кривин – секретарь парткома МММИ 1930 г., бывш. военком дивизии, арестован 28 июня 1937 г. и 22 августа расстрелян], и вредительство в институте им. Баумана»; «ЦИБАРТ А.А. настроен контр-революционно и проявляет себя как троцкист», «поддерживал крепкие организационные связи с врагами народа ЧЕРВЯКОВЫМ и ПЕТРОВСКИМ-ЛИПЕЦ, кроме того был связан с активным участником Закавказского троцкистского центра ГАСВИАНИ...», «через родителей в Польше получал троцкистскую литературу» и пр. Обращает на себя внимание, кроме натянутости и неопределенности обвинений, небрежность автора документа: год, место рождения и национальность А.А. указаны неверно (вообще, ошибки подобного рода в документах следствия дело обычное). Подписана «Справка» нач. 11 отделения 4-го «секретно-политического» отдела ГУГБ НКВД майором государственной безопасности [В.Г.] Петровским. На полях – пометки, а прямо по тексту, размашисто и красным карандашом – «Согласен», затем автограф (неразборчив, но не принадлежит ни тогдашнему нач. 4-го отдела Литвину, ни тогдашнему нач. ГУГБ Фриновскому), и дата согласования 11/XII. Возможно, судя по двум-трем угадываемым буквам, эта подпись принадлежит заместителю ген. прокурора СССР Г.М. Леплевскому – в этом случае неформальная санкция прокурора все-таки была.

(Представленные здесь факсимиле документов из дела – это их нецветные ксерокопии.)

Справка ГУГБ для арестаОбвинительное заключение


Первая встреча А.А. со следователем состоялась через 13 дней после ареста, по-видимому во Внутренней тюрьме на Лубянке – 27 декабря А.А. заполняет короткую анкету, плюс к тому подтверждает уже много раз доложенную в НКВД информацию о том, что его отец и брат в 1929–1932 гг. жили по приглашению А.А. в Москве и затем отбыли на родину в Польшу. Тогда же, как это было в общем случае, делается его фотография.

Единственный допрос, протокол которого имеется в деле – последний (ибо трудно предположить, что других за все время следствия не было). Обескураживает в нем то, что подследственному Цибарту не только не предъявляется никаких доказательств его преступлений, но, по существу, не предъявляется и самих обвинений: ничего не говорится о том, какие именно преступления были предположительно совершены или хотя бы запланированы Цибартом в качестве члена той «антисоветской организацией правых», к которой он якобы принадлежал. Что до вопроса о консервации строительства нового корпуса МММИ, естественно последовавшей ввиду прекращения финансирования, то – никаких документов, свидетельствовавших бы о неоправданных или незаконных действиях Цибарта при консервации строительства, в деле нет, следствие ими и не интересовалось. Не производилось никаких проверок, «выемок» и проч. Но это единственный конкретный сюжет «вредительства», который ему инкриминировался как пособнику Петровского... Даже информаторы, при всей их недобросовестности, все-таки предполагали, что в их домыслах и наводках еще будет разбираться следствие, – но следствие такой задачи явно не ставило. Диалог напоминает какую-то нелепую и страшную игру. Вот он полностью:

«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА ЦИБАРТА АДОЛЬФА АВГУСТОВИЧА
от 25 марта 1938 г.

Вопрос: У вас при обыске обнаружено ряд тетрадей и дневников с контрреволюционными мистического характера записками. Кому они принадлежат?
Ответ: Обнаруженные у меня при обыске тетради и дневники с контрреволюционно-мистическим содержанием принадлежат мне.
Вопрос: Под влиянием каких обстоятельств вы встали на путь мистика-фашистов?
Ответ: На путь мистицизма я встал еще в 1930 году, под влиянием некоторых семейных обстоятельств, однако, фашистом я не был.
Вопрос: Став на путь контрреволюционного мистицизма вы одновременно пребывали в ВКП(б)?
Ответ: Да.
Вопрос: Пребывая в ВКП(б) вы скрывали от партии свое контрреволюционное мистическое мировоззрение?
Ответ: Да, скрывал.
Вопрос: Почему?
Ответ: Я думал перебороть в себе контрреволюционные мистические мировоззрения и стать хорошим коммунистом.
Вопрос: Вы врете. Вы обманным путем пробрались в ВКП(б) с тем, чтобы пребывая в ней вести свою контрреволюционную разрушительную работу. Подтверждаете ли вы это?
Ответ: Нет, не подтверждаю.
Вопрос: Следствие категорически требует, чтобы вы встали на путь чистосердечного раскаяния и рассказали бы следствию о всей своей контрреволюционной работе.
Ответ: Я никогда и никакой контрреволюционной работы не вел.
Вопрос: Вам известен ПЕТРОВСКИЙ-ЛИПЕЦ?
Ответ: Да, известен.
Вопрос: Не было ли у вас каких-либо личных споров с ПЕТРОВСКИМ-ЛИПЕЦ?
Ответ: Нет, не было.
Вопрос: ПЕТРОВСКИЙ-ЛИПЕЦ арестован, сознавшись в своей контрреволюционной работе он назвал вас в числе своих соучастников.

Цитируется выдержка из показаний ПЕТРОВСКОГО:
"Мной был использован в контрреволюционной работе среди молодежи недовольный политикой партии директор московского механического машинного [так в тексте] ин-та им. Баумана ЦИБАРТ".

Что вы можете показать по существу пред"явленных вам показаний ПЕТРОВСКОГО?
Ответ: Показания ПЕТРОВСКОГО-ЛИПЕЦ я отрицаю.
Вопрос: Вам пред"явлены показания ПЕТРОВСКОГО-ЛИПЕЦ, которыми вы изобличаетесь в том, что являлись активным участником антисоветской организации правых.
Отвечайте.
Ответ: Я участником антисоветской организации правых не был.
Вопрос: Вы были участником антисоветской организации правых и в этих целях осенью 1935 года ПЕТРОВСКИЙ-ЛИПЕЦ вас связал с троцкисткой Лидией ГОСВИАНИ [Гасвиани]. Требуем прекратить голое запирательство и дать правдивые показания.
Ответ: Осенью 1935 года будучи в Сочи ПЕТРОВСКИЙ-ЛИПЕЦ действительно познакомил меня с какой-то седой, красивой грузинкой, была ли это – мнимо [именно] ГОСВИАНИ, или кто-либо другой сейчас не помню.
Вопрос: Категорически требуем прекратить голое запирательство, предлагаем рассказать следствию при каких обстоятельствах вы были вовлечены ПЕТРОВСКИМ в антисоветскую организацию правых.
Вам не уйти от правдивого ответа, вы были активным участником организации правых и проводили вредительство в ин-те Баумана, в частности в 1934 году вы законсервировали строительство ин-та, на которое уже было затрачено около двухсот тысяч рублей. Так ли это?
Ответ: Действительно, в 1934 году я законсервировал начавшееся строительство ин-та Баумана. Это я сделал по прямой директиве ПЕТРОВСКОГО, который прекратил отпуск денег на строительство и не передал нам обещанных им зданий Мос. энергетического ин-та (МЭИ). Однако, выполнив эту вредительскую директиву ПЕТРОВСКОГО-ЛИПЕЦ, я все же участником антисоветской организации правых не был.
Эта консервация стоила государству сто восемнадцать тысяч (118 тыс.) рублей убытку.
Вопрос: Материалами следствия вы изобличены в том, что являлись участником антисоветской организации правых и проводили вредительство в ин-те им. Баумана.
Ответ: Я участником антисоветской организации правых не был.
Записано с моих слов правильно, мною прочитано. [Автограф] (ЦИБАРТ.)

ДОПРОСИЛ: ПОМ НАЧ ОТД-НИЯ 4 ОТДЕЛА ГУГБ
СТ. ЛЕЙТЕНАНТ ГОС. БЕЗОПАСНОСТИ: [автограф] (ПОДОЛЬСКИЙ).»

Протокол допроса. Фрагмент

И еще «протокол» от 25 марта:

«Вам объявляется об окончании следствия по вашему делу, чем вы можете дополнить таковое?
Ответ. 25/III 38 г. Мне об"явлено об окончании следствия по моему делу. Добавить более чем показал ничего не могу.
Записано с моих слов правильно мною подписано»

Тут же Подольским выносится «Постановление об избрании меры пресечения и пред’явления обвинения» (заполненный бланк): Цибарт «...достаточно изобличается в том, что 1. Являлся участником антисоветской вредительско-террорист. организации правых; 2. По поручению центра организации проводил вредительство в ин-те Баумана и вербовал новых участников в антисоветс. организацию правых». «Постановил ЦИБАРТ привлечь в качестве обвиняемого по ст. ст. 58-8 через 19 УК, мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрать содержание под стражей». «Настоящее постановление мне об'явлено 25 марта 1938 г. [автограф: Цибарт]».

Методы работы «органов» слишком хорошо известны. С середины 1937 года пытки подследственных негласно рекомендованы и входят в практику. Чтобы ограничиться лишь примером, близким к А.А., можно вспомнить упомянутого выше сотрудника Цибарта (К.И. Жебровского?) с его «чествовали и приветствовали…»; узнать его после пребывания на Лубянке было почти невозможно... Однако «царицы доказательств» следствие так и не получило – А.А. проявляет редкую в тех обстоятельствах стойкость.

Своей «вины» А.А. Цибарт не признал.

Как известно, противоположная линия самозащиты «троцкистов» и «вредителей», состоящая в том, чтобы на бредовые обвинения и пытки отвечать «чистосердечным признанием», оказывалась для них губительной. Ею недооценивалась степень коварства проводников государственного террора. Видимо, А.А. слишком верил в то, во что его товарищи по несчастью резонно не верили – якобы следствие действительно ищет хоть каких-то прегрешений против власти или идеологии, – потому и не принял на себя несуществующей вины. Но этой его (с нашей точки зрения) ошибкой объясняется сравнительная «мягкость» приговора, который последует...

(Впрочем, непреложной закономерности тут не было – так, еще до ареста А.А. была расстреляна супруга Петровского, насмотря на заступничество английских дипломатов и абсолютное непризнание ею какой-либо своей «вины»...)

Обвинительного заключения пришлось ждать еще два месяца. По-видимому, в это время А.А. уже переведен из Внутренней тюрьмы на Лубянке в Бутырскую тюрьму (см. далее). Возможно, именно в это время были разрешены передачи (они в Бутырках одно время были запрещены, тогда дозволялись только переводы до 50 рублей). Передачи принимались в каком-то дворе на Кузнецком мосту (и толпа родственников с фамилиями на одну лишь букву «Ц», как вспоминала жена А.А., забивала этот двор до отказа); значило ли это, что А.А. находился в это время еще поблизости на Лубянке, или там лишь просматривали их перед отправкой в Бутырки, неясно.

За год до А.А. в Бутырках содержался Варлам Шаламов, оставивший их замечательное описание. В настоящем очерке его персона не совсем посторонняя – до ареста он был сотрудником того самого журнала НКТП «За промышленные кадры», возглавлявшегося Петровским, и полагал, что именно эта его «связь» и послужила причиной ареста. Слова из его характеристики жизни под следствием точно передают то чувство, которое возникает лишь при одном знакомстве с документами дела: «Все жутко реально, кроме самого "дела"»... Сталинский список. С сайта Мемориал

Ни единого документа в деле за эти месяцы нет – хотя, скорее всего, они находятся в числе закрытых (запечатанных в бумагу). О том, как продвигалось тем временем дело Цибарта, можно узнать на сайте Мемориала (см.: Сталинские списки).

Итак, в 8-м («учетно-регистрационном») отделе ГУГБ под руководством начальника отдела ст. майора гос. безопасности В.Е. Цесарского готовится очередной «сталинский расстрельный список»: «Список лиц, подлежащих суду Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР». Попадавших в этот перечень, после визы генсека и некоторых других членов политбюро, либо ждал расстрел по предрешенному таким образом приговору ВК ВС, либо, в значительно более редких случаях, заключение в ИТЛ на срок не менее 5 лет – по постановлению Особого совещания при наркомвнуделе. 19 апреля 1938 года список с Цибартом попадает на утверждение в Политбюро и получает санкцию Сталина, Молотова, Кагановича и Жданова – их подписи наискосок на заглавной странице. В «1-й категории», т.е. в числе тех, кого ждала смертная казнь, 104 человека по Москве и 10 по области. Среди москвичей встречаются и знакомые по этому очерку имена: вычеркнуты из списка (Сталиным?) Межлаук (преемник Орджоникидзе на посту наркома тяжелой промышленности) и Рухимович (зампред ВСНХ, в 1930-м г. подписавший вместе с Петровским указ о разделении МВТУ и назначении Цибарта директором ВММУ); оба были внесены в подобный же список и расстреляны спустя несколько месяцев. В более счастливой «2-й категории» всего семь человек и среди них А.А. Цибарт.

Таким образом, судьба А.А. была уже решена не только до рассмотрения дела ОСО (о нормальном судопроизводстве уж не говоря), но даже до вынесения следствием обвинительного заключения. Следствие ожидало решения Сталина по списку.

Обвинительное заключение последовало 29 мая. В нем следователь Подольский, указав на «вредительско-подрывную работу» А.А., «полагал бы», разумеется, представить следственное дело Цибарта «на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР».

«ММ"4
"УТВЕРЖДАЮ"
ЗАМ. НАЧ. 4 ОТДЕЛА ГУГБ МАЙОР ГОС. БЕЗОПАСНОСТИ: (ЖУРБЕНКО): Глебов [от руки]
29 мая 1938 года

ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ по след. делу ЦИБАРТА А.А. в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-7 через 19-ю, 11 УК РСФСР.

В середине 1937 года, в 4-й отдел ГУГБ стали поступать материалы о том, что ЦИБАРТ Адольф Августович, немец, член ВКП(б), работавший директором Московского механического машинного [так в тексте] ин-та имени Баумана был связан с врагом народа ПЕТРОВСКИМ-ЛИПЕЦ и по его указаниям проводил вредительско-подрывную работу в институте имени Баумана.
После ареста упомянутый ПЕТРОВСКИЙ-ЛИПЕЦ дал показания, что он вовлек ЦИБАРТА в антисоветскую вредительско-подрывную работу, проводившуюся им в институте Баумана.
На основании этих материалов ЦИБАРТ Адольф Августович арестован.
При обыске у ЦИБАРТА обнаружены дневники и тетради с контрреволюционными, мистического характера, записками, написанными лично ЦИБАРТОМ.
На допросе отрицая свое участие в антисоветской организации правых, ЦИБАРТ признал, что будучи связан с врагом народа ПЕТРОВСКИМ-ЛИПЕЦ, он в 1934 году, по его прямым директивам, законсервировал строительство ин-та им. Баумана, причинив этим убыток государству в сумме 118 тыс. рублей /л.д. ______________ /.
Учитывая, что пред"явленное обвинение ЦИБАРТУ А.Л. [так в тексте] полностью доказано.

ПОЛАГАЛ - БЫ:

Следственное дело о ЦИБАРТЕ Адольфе Августовиче, 1892 года рождения, ур. Польши, немца, б. члена ВКП/б с 1917 года, обвиняемого по ст. 58-11 и 58 п.7 представить на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР.

ПОМ. НАЧ. 10 ОТД 4 ОТДЕЛА ГУГБ –
СТ ЛЕЙТЕНАНТ ГОСУД. БЕЗОПАСНОСТИ: [автограф] /Подольский/

"Согласен"
НАЧ 10 ОТД 4 ОТДЕЛА ГУГБ –
КАПИТАН ГОСУДАР БЕЗОПАСНОСТИ: [автограф] /Бартошевич/»

Обвинительное заключениеОбвинительное заключение


Наконец, еще через месяц с лишним последовало и само постановление Особого совещания – точнее, выписка из коллективного приговора, в котором дело А.А. числится под номером 57, – на типографском бланке в половину писчего листа, в который впечатано на машинке, что «слушали» – в левой колонке, и что «постановили» – в правой. Все темы обвинения сведены к неопределенному: «к.р. деятельность». Выписка направлена в Бутырскую тюрьму («Бут. т.» от руки) – последнее место пребывания А.А. в Москве, – «для направления» на Колыму.

«ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА
Особого совещания при Народном комиссаре внутренних дел СССР
От "7" июля 1938 г.

СЛУШАЛИ

57. ДЕЛО N 10581-ц о ЦИБАРТ Адольфе Августовиче, 1892 г.р., б. чл. ВКПб.
Паспорт
Выписка направлена Бут. т. [Бутырская тюрьма] 31/VII 1938 для направления в Колыма

ПОСТАНОВИЛИ

ЦИБАРТ Адольфа Августовича за к.р. деятельность заключить в исправтрудлагерь сроком на ПЯТЬ лет, сч. срок с 14.XII-37.
Дело сдать в архив.

Отв. секретарь Особого совещания [автограф] И. Шапиро»

Приговор Особого совещания


Повторим, в ежовское время ОСО (Особое совещание при НКВД СССР), в соответствии со «2-й категорией» в т.н. Сталинских списках, приговаривало, заочно, без адвоката, и рассматривая по нескольку десятков и даже сотен дел в день, к лишению свободы на срок от 5 лет (расстрельные приговоры были прерогативой Судебной коллегии ВС), и не могло конфисковать имущество. А.А. Цибарт получил минимальный в пределах полномочий ОСО срок, причем семь месяцев следствия были засчитаны в срок заключения.

(Что до имущества – то частично оно было-таки конфисковано: большая библиотека, в которой, между прочим, А.А. точно знал место каждой книжки, была вывезена во время ареста и не возвращена, поскольку «не составлялась опись». Так что совет А.А. супруге «продавай книги и корми детей», который он повторял первое время в письмах из лагеря, не пригодился. Две комнаты в квартире А.А. были опечатаны и в квартиру была подселена другая семья.)

В дальнейшем, в письме к дочери из лагеря, А.А. характеризует дело так: «под судом не был»; «я по существу без всякой вины выброшен из общества, заклеймен позором...». Кстати, 19 марта 1941 г. указом Президиума ВС СССР А.А. Цибарт лишен и награды. Неизвестно, ознакомило ли А.А. лагерное начальство с этим указом, но, точно, такое известие не было бы для него безразличным. В марте 1933 г., за восемь месяцев до события, он даже записал в дневнике: «В Луганске сон о вруч<ении> мне ордена»...


*  *  *

О жизни А.А. в заключении до времени начала войны сведений почти не осталось – большая часть писем А.А. (до 1943 г.) утрачена, причем на какой-то период с 24 июня 1941 года переписка осужденных в месте его заключения была и запрещена. С этого времени место заключения А.А. в Севвостлаге – Магаданский лагерь, Маглаг (единое управление которого образовано 7 апреля 1941 г. для всех лагерных подразделений Магаданского района – см. Козлов; в письмах А.А. 1943-45 гг. его обратный адрес – п/я № 261/3). Соседи по бараку – инженеры и уголовники. Можно только сказать, что, по свидетельству А.А. из его письма к семье 1945 г., условия существования в главном не менялись в течение всех лет его заключения, «все так же как было в 1938, 1939, 1940 году», а вторую половину заключения (которое в целом окажется почти в два раза более долгим, чем назначенный срок), А.А. в Магадане на положении лагерника, работает инженером. В этом отношении, А.А. постигла не самая страшная лагерная участь («физически конечно не работаю»). Все же, был ли он инженером с самого начала срока, неясно.

О местах работы А.А. в Магадане есть и более подробная информация. В распоряжении № 410 зам. начальника Главного управления строительства Дальнего Севера (ГУС ДС) НКВД СССР С.Е. Егорова (см. ГАМО) от 3 сентября 1941 г. упоминаются две, а можно сделать вывод и обо всех организациях (если поначалу то не были общие работы), в которых трудился Цибарт. Этим распоряжением Цибарт в числе 11 инженеров-заключенных переводится из управления «Колымпроект» ГУС ДС в Центральную научно-исследовательскую лабораторию (ЦНИЛ) ГУС ДС.

«Колымпроект» возник не сразу. В структуре Управления горнопромышленного строительства Дальстроя существовал проектно-изыскательский отдел, в задачу которого входило проектирование первых горнорудных предприятий, энергетических баз, линий передач и др. В 1938 году, когда А.А. оказывается в лагере, проектный отдел перебазируется из пос. Усть-Утиная в Магадан, и в этом же году передан в отдел капитального строительства ГУС ДС, где разрабатывал проектную документацию всего капитального строительства Дальстроя. В 1939 г. на его базе образовано управление «Колымпромпроект» ГУС ДС, а в 1940 г. управление и реорганизовано в «Колымпроект». Поскольку А.А. позже сообщает в письме домой, что его положение в принципе с 1938 года не менялось, то именно в этих организациях он скорее всего и трудится вплоть до распоряжения Егорова.

Итак до 3 сентября 1941 г. А.А. Цибарт работает в Конструкторском бюро Управления Дальстроя «Колымпроект». Именно конструкторское бюро называется в тексте распоряжения Егорова; кстати, в нем он и характеризует деятельность этого КБ. По его оценке, «созданное при управлении Колымпроект конструкторское бюро не занималось особыми возложенными на него задачами по проектированию и конструированию оборудования металлодобычи и разработке актуальных тем, а выполняло текущую проектную работу по программе и плану Колымпроекта».

Считая эту практику неправильной, Егоров приказывает «организовать из существующего конструкторского бюро группу конструкторов, способных разрабатывать новейшие конструкции приискового и обогатительного оборудования и решать актуальные проблемы, вытекающие из добычи малого и большого металла», а «указанную группу влить в систему ЦНИЛ». В списке из 11 «специалистов з/к з/к» (заключенных), вошедших в это новое конструкторское бюро, значится инженер-теплотехник А.А. Цибарт. (Фамилия и год рождения с ошибками.)

Т.е. с 3 сентября 1941 г. и, по видимому, до конца (во всяком случае до момента отправки семье последнего сохранившегося письма от него в 1946 г.) А.А. Цибарт работает инженером-теплотехником в Конструкторском бюро ЦНИЛ ДС – Центральной научно-исследовательской лаборатории Главного управления строительства Дальнего Севера НКВД СССР.

Как известно из других источников, лаборатория была создана в 1940-м году в целях «систематического изучения состава и исследования обогатимости полезных ископаемых районов Колымы, Индигирки и Чукотки и обобщения накопленных материалов»; в 1948 году на ее базе создается НИИ «Северовостокзолото». К сожалению, в архивах НИИ, унаследовавших фонды ЦНИЛ, никаких сведений о Цибарте работниками архива не обнаружено. В последние годы существования лаборатории вообще вся информация, которую можно найти о числившихся в ней заключенных, в отличие от вольнонаемных – это связанная с их трудом и содержанием, всех вместе без детализации до имен и фамилий, отчетность.

Цибарт: из Колымпроекта в ЦНИЛ ДС Цибарт: из Колымпроекта в ЦНИЛ ДС

Специальность А.А. Цибарта во время работы в Конструкторском бюро ЦНИЛ ДС – как сказано, инженер-теплотехник (А.А. пишет также и «инженер-механик») «на исследовательской и расчетной работе по теплотехнике, холодильному делу и вечной мерзлоте». «Работаю главным образом по теоретическим и расчетным вопросам. Даю техническую экспертизу по разным вопросам, консультации другим инженерам и проч.» «Работаю по специальности инженером и на мое счастье также по научно исследовательской работе.» «По роду службы приходится много читать, хотя выбор книг здесь очень ограничен.» «Доволен своей судьбой, так как после возвращения к вам начну жизнь имея в руках опять специальность» (цитаты из писем к семье). Между прочим, «начальство относится ко мне хорошо, все время я двухсотник» (т.е. выполняет двойной план).

Колымпроект располагался в трех деревянных зданиях в Школьном переулке, до нашего времени они не дошли (см. Глущенко). Во время последующей работы в КБ ЦНИЛ ДС обратный адрес на письмах А.А. – Магадан, Конструкторское бюро, Сталина, 5 (Школьный переулок выходит на ул. Сталина). С тех пор улица Сталина стала частью проспекта Маркса, нумерация домов изменила направление, на месте многих зданий новая застройка. На запрос в ГАМО относительно здания КБ ЦНИЛ был получен следующий ответ: «Наиболее соответствует запросу снимок, опубликованный в "Колымском хронографе" Глущенко А.Г. (см. дату 30.03.1934). "Открытие Дома ИТР [инженерно-технического работника]". Мы предполагаем, что это здание ДИТРа имело адрес ул. Сталина, 5 и там могла располагаться ЦНИЛ. Снимок сделан со стороны школы № 1, построенной в 1937 году и имевшей адрес ул. Сталина, 4. Напротив справа виднеется стена Дома культуры им. Горького (ныне Магаданский музыкально-драматический театр), предполагаем,что у него адрес был ул. Сталина, 7 (еще не установили). В здании ДИТР в 1939 году находился Дом книги, а потом и библиотека, которая в 1941 г. переехала в здание Дома культуры. Здание освободилось, и вполне возможно ЦНИЛ могла занять опустевшее здание» (вед. архивист ОГКУ «ГАМО» Г.Ю. Зеленская). На месте этого дома по улице Сталина, 5 (ныне просп. Маркса), представлявшем собой вместительный одноэтажный щитовой барак на углу со Школьным переулком, как и соседних с ним, стоят шестиэтажные кирпичные дома.

ДИТР, затем предполож. КБ ЦНИЛ ул. Сталина, 5

В центре фото – Магадан, Школьный пер., бывшая ул. ДИТР, 1 (вверх) – ул. Сталина, 5 (?). С 1941 г. предположительно КБ ЦНИЛ ДС.
Фото 1960-х гг. из архива Т. Вавуло (с сайта "Колымский хронограф")

ДИТР, КБ ЦНИЛ, схема

Магадан Школьный переулок


...14 декабря 1942 г. наступал конец срока заключения. Однако А.А. освобожден не был, без предъявления ему новых обвинений и с устным уведомлением (в чем «дали расписаться»), что задержание продлится до конца войны.

Причины не назвали – она была «совершенно секретна». В первый же день войны, 22 июня 1941 г. нарком внутренних дел и прокурор СССР отдают секретный (и до сих пор не опубликованный) приказ за № 221, предписывающий не освобождать некоторые категории заключенных впредь до особого распоряжения. 24 июня 1941 г., «в развитие» этого приказа (прямая ссылка на него), последовал приказ с грифом «Сов. секретно» № 0052 по Главному Управлению Строительства Дальнего Севера НКВД СССР, г. Магадан, подписанный нач. ГУС Дальстроя Никишовым, нач. Управления НКВД по СДС Окуневым, нач. Севвостлагерей Драбкиным и прокурором Дальстроя и Севвостлагерей Липатовым. В параграфе первом приказа означено: «прекратить освобождение из лагерей контрреволюционеров (всех п.п. 58-й ст. УК РСФСР), бандитов (всех п.п. 59-й ст. УК РСФСР), рецидивистов и др. опасных преступников»; параграф 5-й – «прекратить всякую переписку заключенных» (см. Бацаев, Козлов).

Относительно запрета на переписку заключенных. – Этот приказ какое-то время действовал, несмотря на то, что уже 6 июля 1941 г. была введена военная цензура для почтовых отправлений и никакой необходимости в нем уже не существовало. 14 июля 1941 г. зам начальника ГУ Дальстроя Корсаков замечает: «...заключенные получают письма с "материка" и из других лагерей в адреса учреждений и предприятий, где они работают, а секретари этих организаций, вместо передачи писем администрации лагеря, вручали их заключенным. Такая система практиковалась в лесном отделе, в Горкоммунотделе, Месткоме, Колымпроекте, Гражданстрое, на заводе №2 и друг. предприятиях». Вывод сравнительно мягкий: «материалы в отношении членов партии и комсомольцев, снабжавших з/к з/к и дававших им возможность устанавливать связь незаконным порядком, на первый раз передать по принадлежности партийным и комсомольским организациям для рассмотрения вопроса» (см. Козлов). – Видимо, в этот период А.А., работавший в Колымпроекте, получает телеграмму от Захара Малинковича, где тот сообщил, что семья жива и здорова.

29 апреля 1942 г. последовала новая директива НКВД и Прокуратуры СССР № 185 от 29.04.42 г.: «1. Заключенных, отбывших срок наказания, задержанных в лагерях, тюрьмах и колониях, согласно директивы №221 от 22.06.41 из-под стражи освободить за исключением осужденных за измену, террор, шпионаж, диверсию, троцкистов, правых и бандитов, объявив последним, что они оставлены под стражей до окончания войны. 2. Всех отбывших сроки наказания заключенных, освобождаемых в соответствии с п. 1 настоящей директивы, оставлять для работы в лагерях НКВД на положении вольнонаемных без права выезда и с прикреплением до конца войны к районам работ лагеря-стройки...» (см. сайт Красноярского о-ва «Мемориал»). Как «троцкисту» или «правому» А.А. даже этот статус принудительно-вольнонаемного не полагался. Согласно справке из Государственного Архива Магаданской области (полученной семьей в 2017 г.; см.), в каталоге личных карточек и описях личных дел вольнонаемных работников Главного управления строительства Дальнего Севера (ГУС Дальстрой) вплоть до 1957 г. Цибарт Адольф Августович не значится. Фактически и формально он остается заключенным. «Жалованье в 90 рублей в месяц» (которое «идет на прикупку недостающей пищи») и отпуск в 14 дней без работы, но в бараке («даже заключенным у нас дают отпуск!») может об этом свидетельствовать. Вообще же, как пишет А.А. семье, «если бы я не был заключенным, то вероятно занимал бы хорошую должность с большим окладом (здесь ставки вдвое выше, чем на "материке"). Мог бы ежемесячно солидно помогать Вам!».

(Из упомянутого оклада А.А. успел скопить за все годы 340 рублей на гражданскую одежду, которая могла понадобиться после освобождения, но в конце концов послал их семье, и деньги эти были почтой затеряны...)

Не был освобожден А.А. и после войны.

До последней информации от него, он оставался на положении заключенного: занимал место в бараке «на верхней наре», на работу и с работы ходил под конвоем, питался за общим столом, отлучаться в город было запрещено и т.д. «Среди нас "пересидчиков" много слухов или как мы их называем "параш". Ждем с большим нервным напряжением. Каждый раз слухами называются сроки освобождения, наступает большой подъем, рождаются надежды, но он приходит и все становится как мыльный пузырь; опять наступает тоска, доходящая сплошь да рядом до безнадежного отчаяния...» Дождался ли А.А. «особого распоряжения» или умер, неизвестно. Есть сведения, что выпускать т.н. «пересидчиков» стали только в 1947 году; согласно официальным данным, освободить всех отбывших срок заключенных должны были к 1 октября 1946 года (об этом ниже).

В лагере встречается в т.ч. с уже знакомым ему известным промышленным деятелем, энергетиком Ю.Н. Флаксерманом, освобожденным в 1945 г. для строительства электростанции в Эстонии. В этом же году году близко сходится с профессором Ленинградского института путей сообщения Шк. (Возможно, Шелковников Иван Михайлович, 1899 г.р., инженер-механик, конструктор, ст. 58-10, осужден, как и А.А., на 5 лет). «Он такой же одинокий и замкнутый как и я...»

В своих беседах А.А. и профессор Шк. подтверждают то разочаровывающее наблюдение многих прошедших подобные испытания, что лагерь пробуждает в людях не лучшие, а худшие свойства. «Никто и ничто нам здесь не мило. Люди большей частью противны, они настолько портятся, что, как волки, готовы перегрызть друг другу горло и погубить другого, если им [есть от этого] хоть малейшая польза. Сама суровая природа располагает к бессердечию, эгоизму, жестокости, да и большинство людей в прошлом не отличались [хорошими] качествами: все-таки уголовные преступники – воры, убийцы, бандиты и проч. Самые счастливые, которым все завидуют, это инвалиды и серьезно больные, так как они имеют хоть маленький шанс на то, что их повезут на материк...» (13 июля 1945 г.) К сожалению, информация о беседах со Шк. этим исчерпывается.

О том, изменились ли хоть как-нибудь политические установки А.А. во время заключения, судить по подцензурным лагерным письмам, конечно, невозможно. Самая откровенная в этом плане фраза, которую в них можно найти – это попытка намекнуть дочери на тот факт, что в тюрьме можно оказаться безо всякой вины: «я много не пишу и не могу писать по понятным тебе причинам». – Впрочем, в записке московскому другу и единомышленнику А.Н. Зайцеву, которого он просит о ходатайстве, А.А. заверяет: «Я остался тем же кем был и тебе не придется краснеть за оказанную помощь» – но значит ли это, что его вера в Сталина действительно осталась непоколебимой (хорошо известны и такие случаи), однозначно нельзя.

Вся политическая тема исчерпывается наблюдениями за ходом войны. Например: «Теперь скоро увижу вас [семью]. Срок мой кончился 6 месяцев назад, но приехать сумею только после окончания войны. Надеюсь, что теперь война скоро кончится. За этих гадов взялись основательно с 2 сторон … час расплаты с этими мерзавцами близок»...

Что до своеобразного религиозного настроя А.А., то он им, по-видимому, вообще никогда ни с кем не делился.

...Меж тем, здоровье А.А. было подорвано, «сведено почти к нулю» (порок сердца, повальная среди заключенных цинга, истощение, вялость, а также повторяющиеся пневмонии, в марте 1945 г. критически тяжелая – настолько, что А.А. уже оставил адрес семьи товарищу...). Видимо, самый грозный признак упадка моральных и физических сил – это отказ А.А. от долгожданной переправки на «материк» в декабре 1945 г. «В прошлом году отправили в 3 приема таких же больных как я. Моя очередь была в декабре. Но я отказался поехать, так как боялся пускаться в дорогу по морю зимой. В Охотском море в это время бури и штормы. Будь я вольный дело другое, а то болтайся 12-14 дней по морю беспомощный, полуголодный, а потом по этапам и пересылкам... Там [на "материке"] мне конечно будет хуже, так как уже придется работать не по своей специальности, а на общих работах и хлеба будут давать меньше. Но зато там будет теплее, там будет вдоволь овощей, там легче и быстрее можно с вами [т.е. семьей] связаться и главное уже выйду из ведения Дальстроя.» При этом никаких гарантий того, что он будет включен в следующую очередь, у А.А. не было: «надеюсь что в списках подлежащих отправке я есть и сейчас»...

А.А. рассчитывал не столько на освобождение, сколько на официальный вызов из центра для работы в любой город страны (разрешение на возврат в Москву было в любом случае маловероятно). Писал в этой связи, что «по специальности я инженер-механик по теплотехнике (котлы, двигатели, станции)» и мог бы работать в любом месте СССР на «научной, педагогической, планово-производственной работе», «преподавательской или учебной работе», или «в каком-нибудь исследовательском институте», «в лаборатории на заводе или институте», на производстве «по специальности, т.е. теплотехнике (на паровозный, котельный, локомобильный или турбинный завод, на электростанцию или заводским механиком, на железн. дорогу, по холодильному делу и проч.)». Фрагмент письма

Просил жену и дочь обратиться к тому же З. Малинковичу, по предположению А.А. связанному с промышленными структурами НКВД, ходатайствовать за него перед их руководством. Имелись в виду А.П. Завенягин, тогдашний зам. наркома внутренних дел, и генерал-майор С.Е. Егоров, зам. начальника Дальстроя; последний знал А.А. и по работе в Москве и на Колыме, и А.А. даже имел сведения, что тот не откажет «помочь или даже устроить в подчиненном ему предприятии». Однако – и вот та странная и роковая роль Малинковича – еще до окончания назначенного А.А. срока (больше чем за год) Малинкович, видимо следуя установке НКВД препятствовать отъезду специалистов из Дальстроя, ввел супругу А.А. в заблуждение, якобы А.А. был освобожден, занимал в Магадане высокое служебное положение и имел фактически другую семью. Его слова, что говорится, пали на подготовленную почву – разлад в семье А.А. начался задолго до его ареста. Уверенность жены и выросшей старшей дочери в сказанном Малинковичем достигала такой степени, что, когда зимой 1943/1944 года семья была жульническим путем лишена квартиры, они обратились к А.А. с непостижимой для него просьбой... взять младшую Свету к себе.

Об этой злостной интриге НКВД (неизвестно, не был ли обманут сам Малинкович) А.А. долгое время даже не подозревал: глубоко задетая полученной от Малинковича информацией супруга А.А. Мария Иосифовна ничего о том ему не поведала, почти прекратила свою переписку с ним и, по-видимому, не разрешила что-либо сообщать о ней самой детям. Смятение и отчаяние А.А. можно представить. Ситуацию прояснила лишь через три года, в июне 1945-го, К.Д. Буренкова. «Только что получил письмо от Буренковой. У ней была мама со Светкой. Со слов Захара <Малинковича> мама ей сказала, что я будто уже давно изменил свою жизнь что получил хорошее место и высокое жалованье (?!) Теперь я понял откуда идет такое недоверие ко мне...» (письмо к старшей дочери). Об этом он много раз пишет, конечно, и жене: «ты видно была введена кем-то в заблуждение, что я уже давно свободен, имею хорошую работу и получаю хорошее жалованье»; «ты была уверена, что мое положение давно уже изменилось, что я свободен, получаю хорошее жалованье и даже завел новые связи, которые удерживают меня здесь на Колыме...» О возможной новой семье А.А. дочь выскажет ему деликатное, но потрясшее А.А. предположение: «может быть у тебя есть другие более поздние привязанности»... Недвусмысленно, прямую речь Малинковича об освобождении и «бабе» передала однажды впоследствии сама Мария Иосифовна. Все же тут нужно подчеркнуть, в оправдание Малинковича, что после окончания назначенного Цибарту срока заключения того уже не было на свете. Его слов в 1941-м году оказалось достаточно, чтобы Мария Иосифовна больше к нему, скорее всего, и не пыталась обращаться. Во всяком случае, старшая дочь А.А. до 1945 года ничего о судьбе Малинковича не знала.

А.А. был порой даже не уверен в возможности возврата домой (в письме к жене: «Часто думалось, когда я постучу, кто мне откроет двери, когда опять вернусь и не находил ответа. Мысли перебрасывались иногда, как это ни странно на сестру свою Иду, но она очень далеко [т.е. в Польше] и у нее своего горя и своей нужды достаточно. Выводы получались весьма мрачные...»). Все же отношения с семьей разрушены далеко не были. А.А. в курсе всех (порой отчаянных) семейных дел, счастлив поступлению старшей дочери в университет и шлет ей подробные профессиональные советы, рекомендует научную литературу, расспрашивает о преподавателях, делится мечтами о будущей жизни и совместной работе: «Как хорошо Элечка было бы, если бы я скоро вернулся к вам и мы опять зажили одной дружной семьей. Я помог бы обрабатывать твои материалы с точки зрения математики, физики и языков...» «... Смотрю на тебя и вижу свои черты и наклонности, ту миссию, которую я не смог осуществить...» С младшей, еще не взрослой дочерью переписывается отдельно, она – «самая аккуратная его корреспондентка». Не оставляет попыток объясниться и с женой. «Целую крепко крепко Ацек»...

Цибарт. Страницы письма из лагеря


Сам факт работы Малинковича на НКВД, видимо, у А.А. отторжения не вызывает – он все также просит жену, а затем и дочь убедить «дядю Захара» хлопотать за его перевод на «материк»; в конце концов, на личном уровне ничто не мешало бы Малинковичу это делать. «Если Захар <Малинкович> работает в НКВД зайди к нему. Он был моим другом. Человек он отзывчивый и добрый...» «Так вот Элечка я прошу: пускай мама зайдет к Захару и от меня ему заявит что даже сейчас (16 июня), т.е. больше месяца после конца войны мое положение осталось тем же как было 7 лет назад. Может быть он может что либо сделать чтобы мое положение изменилось к лучшему…» Ведь тот не отказался от друга, – в 1941-м, видимо в период запрета на переписку заключенных, отправлял даже в лагерь А.А. сведения о семье («живы, здоровы»). Но Малинковича давно не было в живых.

В 1945-м году старшая дочь А.А. наконец узнает и сообщает отцу в лагерь, что Малинкович «умер». Общение ее с А.Н. Зайцевым, как будто вызвавшимся помочь в облегчении участи А.А. (как и возможные другие усилия семьи), также успеха не имело. Вложенная в письмо к дочери (упомянутая выше) записка А.А. к Зайцеву, то ли возвращенная, то ли непрочитанная, осталась в семейном архиве. «Анатолий Николаевич! Дочка моя Элечка телеграфирует мне, что ты взялся помочь мне. Если это так, я никогда в жизни не забуду это проявление самых высоких человеческих побуждений. Дороги нашей судьбы пошли в разные стороны, но мы ведь остались людьми. Во мне Анатолий ты не ошибся, когда в последние дни перед расставанием на многие годы, так горячо и честно совершенно в единственном числе выступал и боролся. Ты шел всегда честно и прямо, шел напролом не боясь опасностей. Сейчас наступило время, когда я обращаюсь к тебе опять...»

Зайцев каким-то образом устранился от этого опасного дела. А.А. мысленно перебирает тех, к кому можно было бы еще обратиться за помощью, но сознает: «они видно будут в лучшем случае реагировать как Зайцев А.Н., а может быть и хуже».

К 1946 году А.А. уже почти не надеется на лучший исход. Последние сохранившиеся известия об А.А. – его письма к старшей дочери – датированы 16 и 23 марта 1946 года; в них он пишет: «Мое положение в течении этих 8-9 лет убеждает меня в том, что я "лишний" человек на земле. Просто неудобно сразу убить. Меня "терпят" кормят лишь бы не умереть, предоставляя все остальное доделать "времени". Кончилось назначенное мне время сидки, но я почти досиживаю уже II срок и конца не видно. Никто обо мне не вспомнит, не говоря о обществе, даже "канцелярия" не позаботится обо мне, чтобы выполнить свой долг и освободить меня. Меня уже нет в живых, я видно уже списан со счета...» «Может быть придется еще долго ждать; может быть мне еще придется умереть, что и могилы моей не сыщешь». «Надеждами я себя уже никакими не утешаю. Мне видно здесь могила и Вас родных любимых дорогих детей и жены мне больше не видать...».

(В заявлении дочери 1956 г. касательно реабилитации Цибарта указано и более позднее время получения последнего известия от него – весна 1947 года, но других свидетельств этого нет.)

Ждать освобождения оставалось уже, может быть, сравнительно недолго. Если приказы карательных органов выполнялись точно – то от 4-х до 8 месяцев. 24 июня 1946 г. поступает Приказ МВД СССР, МГБ СССР и Генерального прокурора СССР № 00585/00251/107сс: «1. Отменить директивы НКВД СССР и Прокурора СССР 221 от 22 июня 1941 года и № 185 от 29 апреля 1942 года и все последующие к ним дополнения о задержке освобождения из мест заключения некоторых категорий осужденных. <...> 4. Лиц, отбывших сроки наказания и прикрепленных для работы к лагерю (колонии) на положении вольнонаемных в порядке пункта 2 директивы НКВД и Прокурора СССР № 185 1942 года, освободить от работы, применив к ним режимные ограничения согласно положению о паспортах. Объявить этим лицам под расписку в личном деле, что им разрешено проживать в любом районе СССР, кроме режимных местностей; при выезде выдать соответствующие документы и проездные билеты. <...> 5. Освобождение заключенных, отбывших срок наказания, но задержанных в исправительно-трудовых лагерях, колониях и тюрьмах до окончания войны на положении заключенных и вольнонаемных, производить постепенно и закончить к 1 октября 1946 года». (см. Красноярское о-во «Мемориал».) Итак, до 1 октября 1946 г. Цибарт, если был жив, должен был быть освобожден.

Далее следы его для семьи потеряны. В Москву или Малаховку А.А., как отбывавший срок за «особо тяжкое преступление», вернуться согласно положению о паспортах (пресловутый «101-й километр») не мог. Письма перестали приходить. Остался ли он жив (и что в таком случае произошло) или умер, неизвестно. Лагерное дело, по сообщению Информационного центра УМВД России по Магаданской области, уничтожено в 1955 году, в Центральном архиве ФСБ России и в УСФБ по Магаданской области также никакими сведениями о времени после приговора не располагают. В официальном свидетельстве о смерти А.А. Цибарта, полученном семьей, значится лишь, что он «признан умершим», без указания причины, и место смерти также «неизвестно». Для получения такого свидетельства достаточно, чтобы пропавший не давал о себе знать в течение 5 лет. В книге о ректорах МГТУ (см. Анцупова, Павлихин) сообщается, что в 1946 г. А.А. Цибарт был освобожден, но без указания на источники.

Если пытаться объяснить его исчезновение из жизни семьи, в случае, если он остался жив – думается не только о невозможности вернуться в Москву, но и о глубоком разладе с супругой до ареста, и о клевете Малинковича, усугубившей этот разлад, и о том материальном «спасательном круге», который представляла собой для семьи не конфискованная дача (у А.А. не было перед семьей слишком явных обязательств); но главное, может быть – это следующее соображение А.А. из его предпоследнего письма к дочери: «Не учел я той обстановки в которой Вы живете, не учел того проклятия, которое тяготеет над Вами благодаря вашему отцу! Ведь старых друзей никого не осталось. Даже просто знакомые отвернулись. Другое дело если бы я был мертв. Тогда может быть опять постепенно раскрылись старые двери»...

Во второй половине 1960-х гг. Адольфа Августовича вроде бы видела его дочь Светлана – за оградой дачи в Малаховке долго стоял и всматривался в происходящее на участке некий похожий на него «старик»; это сведение, конечно, ненадежно.

В 1956 году семья инициирует реабилитацию А.А. В документах Генеральной прокуратуры по этому делу читаем:

«...Показания [Петровского] Цибартом категорически отвергаются и никакими другими об'ективными доказательствами не подтверждаются. Наряду с этим, в них не приведено ни одного факта, свидетельствующего о контрреволюционной вредительской деятельности осужденного.
Из материалов дела и показаний Цибарта видно, что Петровский-Липец являлся непосредственным начальником осужденного, в силу чего общение последнего с ним было неизбежным.
По показаниям Цибарта, он участником антисоветской вредительской организации правых не был, никаких вредительских действий не совершал и о принадлежности Петровского-Липеца к этой организации не знал. Политику партии он считал правильной.
Данные показания Цибарта находят подтверждение в из'ятых у него при аресте дневниках, содержание записей в которых свидетельствует о солидарности Цибарта с генеральной линией партии и отсутствии преступной связи его с Петровским-Липец.
Не могут быть вменены ему в вину и отдельные недостатки в хозяйственной и учебной деятельности института, так как причины их возникновения не исследованы и конкретные виновники не установлены».

11 сентября 1957 г. А.А. Цибарт реабилитирован. «Постановление Особого Совещания при НКВД СССР ... отменено с прекращением дела производством за отсутствием в его [Цибарта] действиях состава преступления».

В январе 1958 г. реабилитирован и Д.А. Петровский, еще раньше его супруга. Малейшие подозрения должны бы испариться.

Но до настоящей реабилитации еще далеко... В книге В.И. Прокофьева «МВТУ. 125 лет» (1955 год) работа «дирекции и парторганизации» института (А.А. до 1937 г. был и членом парткома) оценивается неизменно высоко, однако сообщается о раскрытом в институте «вредительстве». Процесс реабилитации репрессированных уже шел, и фамилию «вредителя» автор предпочел не называть. В 1964 г. корреспондент газеты «Ленинское знамя» М. Кулешов подготовил очерк о Цибарте под названием «Гордость семьи», но опубликовать его нигде не удалось: «товарищи утверждают, – объяснял он супруге А.А., – что время для этой темы еще не подошло». Время шло, но и в изданной к 150-летию МВТУ книге (1980) из трех репрессированных ректоров втуза, несмотря на официальную реабилитацию каждого из них, редакцией книги «прощен» только Н.П. Горбунов; никак не упоминается предшественник Цибарта П.Н. Мостовенко, причем годы его ректорства «отошли» Горбунову. Цибарту повезло несколько более: он упоминается в подписи под коллективной фотографией с Калининым и Енукидзе и др., видимо в день награждения МММИ и его директора Цибарта орденом (орден виден на пиджаке А.А.), в качестве одного из «работников МВТУ». Являлось ли это замалчивание (в частности) директорства Цибарта отголоском давней институтской войны с ним лагеря «ценных товарищей», вышедшего из нее победителем, или было продиктовано какой-то общей партийной установкой – сказать трудно.

А. Абелев, июль 2017 (не окончено!)
Замечания прошу присылать на a-kruglov@list.ru

 

МММИ им. Баумана 1932

Фотография А. Шайхета (?) из книги «Сто лет МММИ им. Н.Э. Баумана», в статье А.А. Цибарта

Краткая хронология (таблица-анкета и дополнения)

Краткая автобиография (до 1937 г.)

 

Библиографический список

1. Литература, архивные и др. источники

(после ссылок на архивные материалы – в хронологическом порядке публикаций)
 

1. Российский государственный архив социально-политической истории. Фонд 17. Опись 100. Дело 108142 (Все 9 документов) (Краткая хронология /таблица-анкета/ и дополнения) (Краткая автобиография)

2. Центральный архив ФСБ России. Архивное уголовное дело № Р-24817 (том 1, лл. 111-276 – дневник и личные записи Цибарта 1935–1937 гг.; фото; арх. справка; лл. 84-87 – протокол допроса 25 марта 1938 г.; лл. 94, 95 – обвинительное заключение; л. 96 – приговор Особого совещания, и пр.; том 2, лл. 13-172 – стенограммы партийных собраний МММИ им. Баумана 1 и 4 декабря 1937 г., и пр. – см. на этой странице.).

3. Справка из Информационного центра УМВД России по Магаданской области. [Архивное дело А.А. Цибарта уничтожено в 1955 г.]

4. Справка из Управления по Магаданской области ФСБ России. [Сведений нет, т.е. новых дел против Цибарта не возбуждалось]

5. Справка из Государственного архива Магаданской области (ГАМО). [В составе архивных документов вольнонаемных работников ГУС ДС за 1939-1957 гг. в каталоге личных карточек и описях личных дел Цибарт А.А. не значится]

6. ОГКУ "ГАМО" Ф. Р-23. Оп. 1. Д. 1077. ЛЛ. 25-27 (Распоряжение № 410 по ГУ СДС НКВД-СССР ОТ 03.09.1941 о переводе 11 з\к инженеров и в т.ч. Цибарта из упр. Колымпроект в ЦНИЛ ДС). Сканы письма из Архива и распоряжения Егорова  Распечатка распоряжения

7. Государственный архив Российской Федерации. Фонд Р-8131. Опись 31. Дело 71094. Листы 5–8.; Фонд 7523 сч. Опись 60. Дело 1404. Лист 7. [См. на странице]

8. Справка из Верховного суда РСФСР (о реабилитации) 1957 г.

9. Письма А.А. Цибарта из ИТЛ в Магадане (семейный архив).

10. Устав Лодзинского мануфактурно-промышленного училища. Лодзь, 1901. – 28 с. [Стр. 26-27: таблицы учебных часов и штата]

11. Брокгауз Ф.А., Ефрон И.А. Энциклопедический словарь (ЭСБЕ). Ст. Лодзь, Техническое образование.

12. Алфавитный список студентов Императорского Московского Технического училища
– на 1910-1911 академический год. – М. : Товарищество типо-литогр. И. Д. Худякова, 1910. – 252 с.;
– на 1911-1912 академический год. – М. : Типография Императорского Московского Университета, 1911. – 241 с.;
– на 1912-1913 академический год. – М. : Товарищество типо-литогр. И. М. Машистова, 1912. – 236 с.;
– на 1913-1914 академический год. – М. : Товарищество типо-литографии И. М. Машистова, 1913. – 224 с.;
на 1914-1915 академический год. – М. : Товарищество типо-литографии И. М. Машистова, 1914. – 215 с.
(Отдел редких книг библиотеки МГТУ им. Баумана, сведения предоставлены Э. Наумовой)

13. Внешняя торговля С.С.Р. Белоруссии. Обзор деятельности Белорусского Областного Управления Н.К.В.Т. и Государственной Импортно-Экспортной Торговой Конторы "Госторгбел" за 1921-23 гг. – Издание Белорусского Областного Управления НКВТ. МИНСК, 1924.

14. Устав Егорьевско-Раменского государственного хлопчато-бумажного треста [Текст] : утвержден 19 октября 1923 года. – [Б. м.], [1923] (тип. "Дер Эмес"). – 7 с.; 23 см.

15. Вся Москва. Адресная и справочная книга на 1910 год; 1923 год; 1927 год; 1936 год. [См. далее ссылки «Кто есть кто...»]

16. Кронгауз Н. К работам комиссии по стандартизации // Швейник. – 1927. – № 6 (16 марта). – С. 95.

17. Пролетарий на учебе. Газета студентов и работников Московского высшего технического училища. 1 марта 1930 г. (Стр. 1).

18. Петровский Давид Александрович. Реконструкция втузов и борьба за качество // Правда, 7 апреля 1930. Реконструкция технической школы и пятилетка кадров. – Л., Гостехиздат, 1930. – 42 с. – 20 см. (Ленингр. обл. сов. нар. хоз.)

19. Б. Иванов. Безболезненный распад МВТУ // Красное студенчество: Двухнедельный журнал ЦБ и МБ пролетарского студенчества. – [М.]: Гос. изд-во. – 1930. № 27. С. 17.

20. Постановление Комиссии Исполнения при СНК Союза ССР (Подписано: В. Молотов, И. Межлаук) «О непрерывной производственной практике студентов на предприятиях “ВОМТ”а и “Парвагдиза”» от 28.05.1931. СЗ СССР 1931 г. № 35, ст. 262.

21. Постановление ЦИК СССР от 19.09.1932 «Об учебных программах и режиме в высшей школе и техникумах»

22. Сто лет Московского механико-машиностроительного института им. Баумана. 1832–1932 : [Юбилейный сборник] / Ред. совет: А. А. Цибарт, П. В. Журавлев, А. М. Аравин, А. И. Фоминых. – Москва : Госмашиздат, 1933 ("Образцовая" тип. и др.). – Переплет, XII, 406, [2] с., 19 вкл. л. ил., портр. : ил. ; 25х17 см.
Некоторые материалы из Сборника:
Оглавление
А. А. Цибарт. 100 лет МММИ – МВТУ (с. 21-40);
Приказ С. Орджоникидзе к 100-летию МММИ;
Г. А. Нехамкин. Из истории МММИ (от ремесленной школы к техническому училищу);
М. Ларин. Наука и производство. Научно-исследовательская работа лабораторий МММИ им. Баумана;
Е. Симонов. Проф. П. К. Худяков
Профессор И. И. Куколевский. Экспериментальные методы преподавания;
Профессор Е. К. Мазинг. У колыбели дизелестроения. Развитие специальности двигателей внутреннего сгорания;
Н.Е. Жуковский – отец русской авиации;
Детские годы русской авиации (Туполев, Россинский)
Фотопортрет нач. ГУУЗа Д.А. Петровского

23. Всесоюзный комитет по высшему техническому образованию при ЦИК СССР. Бюллетень. – № 2 (16) 15 января 1934. Список втузов и научно-исследовательских институтов НКТяжпрома и ВКСвязи, в который установлена подготовка аспирантов. С. 6. – № 4-5 (18-19) март 1934. Об обследовании Краснознаменного Московского механико-машиностроительного института им. Баумана. С. 11.

24. Очередные задачи втузов. Сокращенная стенограмма первого заседания совета КрМММи. М., 1934

25. Ямский, А. Лучший втуз Советского Союза. М., Профиздат, 1934. – 99 стр.

26. Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года. 3 марта 1937 г. Вечернее заседание. Доклад т. Сталина.

27. А.Д. Сперанский. Наш Сталин. Известия ЦИК, 7 ноября 1937 г.

28. Газета КрМММИ «Ударник». Редакционные статьи: За широкую большевистскую самокритику, 29 марта и 5 апреля 1937; Итоги отчетно-выборного собрания, 23 апреля 1937; Очиститься от вражеского охвостья, 13 января 1938; О передовой статье в газете "Ударник" "Очиститься от вражеского охвостья", 21 января 1938.

29. Н. Секерж. Илецкая защита. Чкалов, Огиз, 1941 (стр. 45).

30. М.Е. Главацкий «О деятельности Уральской партийной организации по командированию коммунистов во втузы (наборы "парттысячников"). Свердловск, 1964.

31. Аксенов А.В., Соль Илецкая : Историко-экон. очерк. (1754-1965 гг.). – Оренбург : Б. и., 1969. – 172 с. : ил. – (Министерство просвещения РСФСР. Оренбургский государственный педагогический институт имени В.П. Чкалова. Ученые записки ; Вып. 31). (С. 143-145)

32. История города Соль-Илецка. На сайте "история Оренбуржья".

33. Прокофьев В.И. Московское высшее техническое училище. 125 лет. – Москва : Машгиз, 1955. (Фрагменты о МММИ)

34. Московское высшее техническое училище имени Н.Э. Баумана. 150. – Москва : Высшая школа, 1980. – 320 с. (отрывки: Глава "разделение Московского высшего технического училища на ряд отдельных учебных заведений"; из главы "Московский механико-машиностроительный институт им. Н.Э. Баумана. 1930–1941 годы", с. 63–71)

35. Нистратов А.Ф., Зимина В.А., Зимина Е.К. Анатолий Иванович Зимин. – Москва : Наука, 1985. (С. 31-32)

36. Алешин Н.П., Павлихин Г.П., Федоров И.Б. Академик Георгий Александрович Николаев. М.: Изд-во МГТУ им. Н.Э. Баумана, 2002. (С. 32-38)

37. Шелест П.А. О моем отце Алексее Шелесте. У истоков отечественного тепловозостроения. М., изд-во МГТУ им. Баумана, 2002.

38. Козлов А.Г. Магадан: предвоенное и военное время. Ч. 2. (1939-1945). Магадан: СВКНИИ ДВО РАН, 2002. 477 с.

39. Бацаев И.Д., Козлов А.Г. Дальстрой и Севвостлаг НКВД СССР в цифрах и документах: в 2-х ч. Ч. 2 (1941-1945). Магадан: СВКНИИ ДВО РАН, 2002. 428 с. (Распоряжение о переводе 11 инженеров и в т.ч. Цибарта из Колымпроекта в ЦНИЛ ДС)

40. Сайт Красноярского общества «Мемориал». (Приказ 29 апреля 1942 г. о задержке заключенных до конца войны под стражей или в качестве вольнонаемных; приказ об освобождении «пересидчиков» от 24 июня 1946 г. см. также на этом сайте.)

41. Сайт о-ва «Мемориал». Сталинские расстрельные списки. Список лиц, подлежащих суду Военной коллегии Верховного суда Союза ССР от 19 апреля 1938 года. Страница списка с Цибартом: АП РФ, оп. 24, дело 416, лист 39. См. также листы 28, 29, 32.

42. Глущенко А.Г. Колымский хронограф. Часть 1; Колымский хронограф. Часть 2.

43. Анцупова Г.Н., Павлихин Г.П. Ректоры МГТУ имени Н.Э. Баумана, 1830-2003 / Г.Н. Анцупова, Г.П. Павлихин. – 3-е изд., перераб. и доп. – М : Воен. парад, 2003. – 285 с. : ил., портр. ; 22 см. Библиография, именной указатель.

44. Павел Литвинов. Поляки Речицкого региона в 20-е гг. XX века. (2005)

45. Владимир Гершанок, Владимир Райский. Евреи Гомеля в годы Гражданской войны

46. Олесеюк Е.В., Борисов В.М., Динес В.А. Отечественные университеты в динамике золотого века русской культуры. 5.3: Переход на предметный метод организации учебного процесса. 2006

47. Гриневецкий Василий Игнатьевич. К 100-летию специальности «двигатели внутреннего сгорания». / Наука и образование, №1 2007

48. Николай Эрнестович Бауман. Ссылка на сайт (Приказ ВСНХ о разделении МВТУ и назначении Цибарта директором ВММУ)

49. Мигун Д. А. Германо-белорусские экономические контакты в межвоенный период. / Весник МДПУ імя І. П. Шамякiна, 2009.

50. Фалько С.Г. Экономика и организация производства: Научные школы ИМТУ – МММИ – МВТУ – МГТУ им. Н.Э. Баумана. – М., Издательство МГТУ им. Н.Э. Баумана, 2009, СС. 122-125.

51. С. Н. Корсаков, И. А. Корсакова. О роли архивных материалов в сохранении культурной преемственности (на материалах биографий ректоров МВТУ им. Баумана <А.А. Цибарта и А.Т. Дыкова>). // Казанская наука. 2010. № 6. С. 95–99. Сайт журнала

52. Сайт ЦентрАзия. Казахстан. Цибарт Адольф Августович.

53. Пустовойт Г. А. Организация и функционирование Центральной научно-исследовательской лаборатории Главного управления строительства Дальнего Севера НКВД СССР в 1940-1948 гг. // Вестник Северо-Восточного научного центра ДВО РАН. 2010. № 2. С. 94-102.

54. Балабина Г. В. История кафедры физики МГТУ им. Н. Э. Баумана / Г. В. Балабина ; под ред. К. Б. Павлова, А. Н. Морозова. – 2-е изд., испр. и доп. – М. : Изд-во МГТУ им. Н. Э. Баумана, 2012. – 151, [1] с. : ил. (С. 75)

55. Елизаров, С. А. Система организации власти и управления Гомельской губернии в 1919-1921 гг. // Известия Гомельского государственного университета имени Ф. Скорины, № 4 (91), 2015.

56. Волчкевич, И. Л. Очерки истории Московского высшего технического училища / И. Л. Волчкевич. – 2-е изд., испр. и доп. – Москва : Издательство МГТУ им. Н. Э. Баумана, 2016. – 326, [2] с. Библиография (включающая собственные издания МММИ), именной указатель.
Очерк 25 (период директорства А. А. Цибарта, некоторые сведения о нем): «Соцсоревнование»

57. Волчкевич, И. Первые деканы Механического факультета ИМТУ-МВТУ. – На сайте «МГТУ им. Баумана. Научно-учебный комплекс Энергомашиностроение»

58. Пролетаризация МВТУ им. Н. Э. Баумана. Документальный фильм. Дамир Губайдулин, 2016 (видео 18 мин.)
 

2. Статьи, заметки, предисловия А.А. Цибарта

Все тексты А.А. Цибарта из списка в формате pdf/текст (пополняется!)
(последующие ссылки на отдельные статьи – в формате pdf/изображение)
 

1.​ Цибарт, А. А. Ближайшие задачи фабричной швейной промышленности // Швейник. – 1926. – № 14 (15 июля). – С. 227–228.

2.​ А. Ц. Из жизни бюро постоянного совещания // Швейник. – 1926. – № 14 (15 июля). – С. 230.

3.​ Цибарт, А. Наши капиталы // Швейник. – 1926 . – № 16 (15 августа). – С. 260–261.

4.​ Цибарт, А. Вторая смена в швейной промышленности // Швейник. – 1926. – № 22 (15 ноября). – С. 356–357.

5.​ А. Ц. О единой учетной единице швейной промышленности // Швейник. – 1926. – № 22 (15 ноября). – С. 359.

6.​ Цибарт, А. Что дает разделение труда и конвейер // Швейник. – 1926. – № 23 (1 декабря). – С. 372–373.

7.​ А. Ц. Как организовать обмен опытом // Швейник. – 1926. – № 23 (1 декабря). – С. 375.

8.​ Цибарт, А. Итоги пленума швейной промышленности // Швейник. – 1926. – № 24 (15 декабря). – С. 388–389.

9. Цибарт А. К началу работ по стандартизации // Швейник. – 1927. – № 2 (16 января). – С. 28.

10. Цибарт А. План и методы работы комиссий по стандартизации проз' и спец' одежды // Швейник. – 1927. – № 10 (16 мая). – С. 156.

11. Цибарт А. А. За четкую организацию учебной работы [на примере ВММУ] / А. А. Цибарт // За промышленные кадры. – 1930. – № 2–3. – С. 62–68

12. Лещинер Е., Цибарт А. Овладеть наукой : Доклад т. Лещинера о плане мероприятий комсомола по осуществлению решений правительства и ЦК ВКП(б) о высш. школе и содоклад т. Цибарта о работе Механико-машиностроит. ин-та на 6 пленуме ЦК ВЛКСМ 27 ноября 1932 г. В первой шеренге соревнования. / Е. Лещинер, А. Цибарт; 6 пленум ЦК ВЛКСМ. – [Москва] : Мол. гвардия, 1932 (18 тип. треста "Полиграфкнига"). – Обл., 65, [2] с. ; 17х12 см

13. А. Цибарт. 100 лет МВТУ – МММИ. В сб.: Сто лет Московского механико-машиностроительного института им. Баумана. 1832–1932 : [Юбилейный сборник] / Ред. совет: А. А. Цибарт, П. В. Журавлев, А. М. Аравин, А. И. Фоминых. – Москва : Госмашиздат, 1933 ("Образцовая" тип. и др.). – Переплет, XII, 406, [2] с., 19 вкл. л. ил., портр. : ил. ; 25х17 см. (с. 21–40)

14. Ljubimova E., ... An English reader on refrigerating machinery = Английская хрестоматия по холодильным машинам / E. Lubimova and E. Ashworth Е. Любимова и Е. Ашворт; [Ред. Е. Б. Иоэльсон Предисл.: А. А. Цибарт]. – Москва ; Ленинград : Гос. техн.-теорет. изд-во, 1933 ([Москва] : 17 тип. Огиз'а). – Обл., 143 с. : ил. ; 21×15 см

15. Труды Краснознаменного московского механико-машиностроительного института им. Н. Э. Баумана [редкол.: А. А. Цибарт (отв. ред.), П. М. Зернов (зам. отв. ред.), В. И. Раскин (зав. редакцией)]. Предисловие: От Редколлегии. – 1934 – Вып. 1 / исслед.: доц. Г. И. Грановского, доц. Е. Б. Иоэльсона, проф. В. П. Никитина, Д. Панова. – М. ; Сектор учебных пособий КрМММИ, 1934. – 125 с.

16. Цибарт А. Сейчас же начать подготовку к будущей сессии. [МММИ им. Баумана] // За промышленные кадры. 1934. №4. С 26-28.

17. Цибарт А. Проверка качества [подготовки выпускников ВТУЗов] // За промышленные кадры . – 1935. – № 24 (98). – С. 18–23.

18. Цибарт, А. Заметки о высшей школе [перестройка программы ВТУЗов на 1935–1936 гг. в связи с изменениями возрастного состава студентов] // Известия ЦИК. – 1935. – № 250. – С. 3.

19. Цибарт А. Московский механико-машиностроительный институт им. Баумана перестраивается [в связи со стахановским движением] // Фронт науки и техники. 1936. № 1. С. 59–61.

20. Цибарт А. А. Несколько замечаний о номенклатуре специальностей. [По поводу статьи А. Н. Пронина «Укрупнение номенклатуры и инженерных специальностей» в журнале «За промышленные кадры» 1935 №№18 и 21] // За промышленные кадры. – 1936. – № 3. – С. 41–42.

21. Цибарт А. А. Заметки директора [Краснознаменного Моск. Механико-машиностроит. ин-та Об организации учебного процесса и пед. кадрах в связи с постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 23 июня 1936 г. "О работе высших учебных заведений и о руководстве высшей школой"] // За промышленные кадры. 1936. № 11–12. С. 30–32.

22. Цибарт А. Замечательный руководитель [О встречах с т. Орджоникидзе. Воспоминания дир. Моск. Краснознаменного механико-машиностроит. ин-та им. Баумана] // Советское студенчество. 1936. № 8. С. 17.

23. Цибарт, А. А. Он учил нас работать [воспоминания директора КМММИ им. Баумана о наркоме тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе] // Советское студенчество. – 1937. – № 3. – С. 36–37.

24. Труды Краснознаменного московского механико-машиностроительного института им. Н. Э. Баумана [Text] / КМММИ, Каф. теорет. механики ; [редкол.: А. А. Цибарт (отв. ред.), проф. И. И. Николаев и др.]. – 1937 – . Вып. 29-30 / исслед.: проф. А. П. Котельникова, доц. В. В. Алферова, доц. М. И. Наймана, А. Н. Обморшева. – М. ; Л. : ОНТИ, Гл. ред. лит. по машиностроению и металлообраб., 1937. – 92 с., 2 вкл. л. ил.

 

• Кто есть кто в Императорском Московском Техническом училище (плюс краткая информация о нем) в 1910 году:
страницы из адресной книги «Вся Москва»
• Кто есть кто в ВСНХ РСФСР в 1927 году: страницы из адресной книги «Вся Москва»
• Кто есть кто в МММИ им. Баумана в 1936 году: страницы из адресной книги «Вся Москва»
 

МММИ им. Баумана 1932

Фотография А. Шайхета (?) из книги «Сто лет МММИ им. Н.Э. Баумана», в статье А.А. Цибарта

 

*  *  *

Далее цитаты: 1) Кржижановский 2) колл. труд "МВТУ им. Н.Э. Баумана" 3) Нистратов, Зимина и Зимина; 4) Анцупова, Павлихин; 5) Волчкевич.

«Бауманский втуз, все те 16 втузов, которые мы считаем опорными... это единственная опора для нашего движения вперед.»

«МММИ в это время от других вузов отличался высококвалифицированными кадрами, хорошей постановкой педагогического процесса, широтой и глубиной проводимой научно-исследовательской работы. Здесь было удобно централизовывать методическую документацию, использовать лучшие силы педагогического состава для обобщения передового опыта и распространения его на другие учебные заведения.»

«В 1930 году в МВТУ осталось менее половины работавших до этого профессоров и преподавателей. Возникла опасность, что, потеряв значительную часть ученых, МММИ надолго остановится в своем развитии. Но этого не случилось. МММИ, призванный готовить инженерно-технические кадры для советского машиностроения, стал одним из крупнейших втузов страны и в короткое время занял ведущее место среди них.»

«Не являясь известным ученым, А.А. Цибарт обладал незаурядными организаторскими способностями, хорошо ориентировался в основных проблемах высшей школы и представлял себе ее перспективы.»

«...Заведению <МВТУ – МММИ> в очередной раз повезло с директором. Адольф Августович Цибарт отличался незаурядной энергией, прекрасными организаторскими способностями и безусловно был большим патриотом своего вуза, пусть даже изменившего название. За шесть лет его руководства <точнее, почти восемь – А.Г.А.> произошло не только резкое увеличение количества выпускавшихся инженеров, но и постоянно велась борьба за качество образования, что отличает этот период от предыдущего, когда главной целью признавалась пролетаризация.»
 

Лучший втуз Советского Союза
100 лет МВТУ – МММИ
Буквица, логотип НТИ и юбилейная марка из книги Сто лет МММИ

 

За промышленные кадры 1930 год      Овладеть наукой
За промышленные кадры 1934 год      Фронт науки и техники      За промышленные кадры
За промышленные кадры 1936 год      Советское студенчество      Советское студенчество
«Цибарт

Страница из книги «Сто лет МММИ им. Баумана»

 

А.А. Цибарт. Дневник (1935 – 1937)

Получен семьей в 2016 году в ЦА ФСБ России.

Дневник был перепечатан следствием после ареста А.А., подлинник уничтожен. Всего 166 страниц машинописного текста.

Первая запись – 23 сентября 1935 г., последняя – 13 декабря 1937 г. (в ночь с 13 на 14 декабря А.А. был арестован). Более ранние дневники утрачены самим А.А., хотя, вероятнее всего, какие-то тетради уничтожены и следствием (нумерация карандашом листов перепечатки начинается с цифры 111). Отсутствуют также упоминаемые А.А. конспекты научных книг, которые он вел ежедневно, учебные тетради «Вопросов», «Наизусть» и «Для памяти», и – увы – «Тетрадь рассуждений» и «Твоческая тетрадь».

Перепечатка местами довольно небрежна: слишком частые сокращения, не согласованные окончания слов, не передано «немецкое» обыкновение А.А. писать личные местоимения с заглавной, пропуски и перестановки в тексте, иногда явные ошибки и даже бессмыслица. Многие слова заменены отточиями. Делалась разными лицами – это видно не только по разной степени разбитости машинок, но и по более важным для читателя признакам: одни и те же фамилии и аббревиатуры в одних случаях записаны верно, в других нет и пр. Заметна неосведомленность машинисток в персоналиях и названиях организаций. – Фамилии отпечатаны заглавными буквами – видимо, для удобства следствия (эту же особенность можно найти в докладных Ежова).

Что до содержания дневника, в нем обращает на себя внимание одна особенность А.А., удивительная сама по себе и в убежденном коммунистическом деятеле в частности. Это его мистическое умонастроение – заключенный им «договор с природой», согласно которому он обязуется «ростом», напряженной «работой над собой» и пр., ведет ежедневный самоотчет, подвергает себя взысканиям, повторяет и повторяет сакральные для него формулы... Дневник был в полном смысле слова личным – он велся безо всякой оглядки, даже тайной мысли о постороннем взоре или «потомстве», будь то семья или кто иной. К сожалению для биографа, это в основном не дневник событий и даже не дневник их осмыслений, а своего рода молитвенник – пожалуй, самое точное его определение. Если события и описываются, то наиболее подробно – наиболее личные или бытовые, вообще же текст на большую часть состоит из исповедей и клятв в верности «договору», как реакций на всякое тревожащее изменение в жизни, и связанных с этим вполне «эгоцентрических» просьб к нему (от «крепче нервы» до «здоровья детям, жене и мне» и «чтобы мне не было взысканий»).

Пропала, к самому большому сожалению, «Тетрадь рассуждений», о которой говорится в дневнике. Из-за того, видимо, что для размышлений существовала особая тетрадь, так не хватает разъяснения смысла сообщаемых в дневнике фактов. Кроме мистических записей об отношении к Природе, в нем чаще обнаруживаются сведения узко-интимного характера, чем общие взгляды или вынесенные жизненные уроки.

Ни одного упоминания о днях рождения своем или жены – поэтому точную дату рождения А.А., в которой я не уверен и потому не сообщаю, узнать так и не удалось. Причем дни рождения детей отмечаются и упоминаются, задолго до и после даты.

Нет упоминаний о том, при каких обстоятельствах А.А. вступил в РСДРП, и многого другого, что вообще можно было бы рассчитывать найти в дневнике.

...Вот «11-я молния» (одно из прозрений, пришедших в строго определенные день, час и минуту):

«Я избранник Твой [Природы]. Твой сын и то что мне будет суждено сделать и открыть будет за лучшие идеалы человечества. Никогда для помощи угнетению.

На мне печать Твоя. Я это чувствую и хочу чувствовать все время и особенно в минуты жизни трудные.»

Огромное честолюбие. Среди задач, которые А.А. себе ставит – «стать крупным научным работником известным СССР и заграницей, если это уже невозможно крупным общественным политическим или дипломатическим деятелем»; и все-таки «ведь не карьеры и не славу я хочу, только одно – расти».

Запись 10, от 6 декабря 1937 г. (за неделю до ареста) воспроизводящая разговор Захара Малинковича (по-видимому, агента НКВД) с А.А., в котором тот прямо обвиняет Сталина в убийстве соратников и т.д., продублирована, в ней следовательские подчеркивания. Эту запись, как исключительно показательную для характеристики А.А. и всей ситуации, я помещаю ниже (сканы и текст). Особенное внимание читателя хочу обратить на то, что Малинкович, после попадания дневника А.А. в руки НКВД, арестован не был. (А в 1941 г. убеждал жену А.А. в том, что тот якобы освобожден и имеет другую семью...)

 

А.А. Цибарт. Дневник      А.А. Цибарт. Дневник
А.А. Цибарт. Дневник      А.А. Цибарт. Дневник

 

В Ы П И С К А
из дневника Цибарта А.А. от 6 декабря <1937 г.>

10 день.

Выходной день. Устал. Спал до часу дня. Вчера взял ванну. Ездил со Светкой на детский утренник. Поехал в 7 часов на машине, смотрели иллюминацию. Она очень устала. Легла спать не покушав как следует. Звонил Малинкович. Приглашал пойти к нему. Пошел часов в 11. По дороге дал поздравительную телеграмму Оле. Моему преданному другу. Пусть радуется. Сидел у Малинковича. Была Ида. Рассказал ему все про себя откровенно. Как меня травят, как троцкистская сволочь хочет меня выжить.

Он внимательно слушал. Принял участие. Я ему рассказал почему я с ним не поддерживал телефонной связи до сих пор. Не хотел отягощать его положения тем, что я исключен. Но дальше разговор заставляет меня насторожиться. Черт его знает, что это такое.

Кто он? Что он думает. Он мне рассказывает, что такой то арестован, такой то тоже. Маргулис - идеальный большевик, БУБНОВ, ХАТАЕВИЧ, ВЕГЕР, КУБЯК, РУМЯНЦЕВ, одним словом все секретари крайкомов и губкомов кроме 5-6.

Наркомы (тоже и ИВАНОВ) сидят и прочее. Одним словом вопрос ставится прямо - арестовываются и расстреливаются (КНОРИН, ГИКАЛО, РУДЗУТАК) потому что они старые кадры. Участники октябрьского переворота. Оснований нет. Не может быть, чтобы все были преда<телями> (упирает на КНОРИНА И МАРГУЛИСА). Тут что-то не то. Идет расправа. Надо и нам бояться. СТАЛИН расправляется со всеми своими ближайшими соратниками (я его сразу понял - делай аналогию с Гитлером - и расправой с Реммом!) Пускает и в меня яд, тем более, что я, как исключенный, должен быть недоволен. Может быть стану единомышленником.

Я ему отвечаю: "меня исключили", но я силен, весел, энергичен". Я понял, что дело не во мне, а в политической борьбе троцкистов. Если я в чем виноват, а деловых ошибок у каждого много, пусть меня накажет партия, которой я служил 20 лет честно, преданно и активно 20 лет, но не троцкисты.

Рассказал, что у нас работает комиссия. Пусть судит меня партия, но не троцкисты. А нашим парткомом, начиная с секретаря завладели троцкисты. Правда восторжествует обязательно. Мне бросают <Малинкович> реплику, что это не так, теперь не разберешься [в ист.: не разбираются]? Я привожу док<азательства> что это не так. Теперь берут только тогда, когда есть всякие [в ист.: веские] доказательства. Пример с МОСКВИНЫМ и КНОРИНЫМ (он отвергает, говоря, что в 21 году везде искусств. назначили докладчиков по оппозиционным вопросам). Что само НКВД очищается и борется с карьеристами (<Малинкович отвечает:> половина кабинетов пустует - у нас берут даже людей). Говорю ему: "Мы старые члены партии даем повод. Я бы на месте СТАЛИНА тоже иначе не поступал. Ведь 90% предателей именно вышло из нашей среды. разве можно верить старым кадрам? Вполне законное недоверие. Ответственность у него большая, за страну и за судьбу его дочки и моей Светки. Надо молодых, хоть это и будет связано с большими издержками и ошибками. А что мы, отдельные лица по сравнению с ценою, которую преследует СТАЛИН. Ведь мы за это в свое время жертвовали головами и наши головы могли пасть под случайной пулей врага или иногда друга по подозрению. Тогда ничего. А теперь, какая разница. Весь вопрос в том, верю ли я или нет тому, что СТАЛИН ведет к счастливой жизни к коммунизму - к цели. Если я этому верю, убежден, то если даже я погибну в это время от его руки в горячке теперешнего момента, разве можно обижаться. Ведь дело то в надежных руках. Я верю СТАЛИНУ, я его понимаю. Моя единственная мечта помочь ему именно сейчас. Близко около него стоять. Помочь ему всей душой в эту тяжелую минуту, когда он сам лишился друзей и вынужден искать помощи от молодежи. Разве он сам не понимает какая ему грозит опасность от нее в тяжелую минуту испытаний (Тут реплика - секретарю крайкома легко устроить восстание).

Мне говорят <Малинкович с супругой> "а что будет с нашими детьми?" Я ему в ответ "а что как был Захар <Малинкович> - простой столяр, чем была бы твоя дочка? Как и где бы она жила? А моя дочка? забыли мы, стали барами, дворянами (привел пример с Делового клуба) раньше и теперь. Хуже им жить не будет. Чем было бы до того, как забрались мы на вершину матер. благополучия. Начать <падать?> с башни тяжело больно. Но дети упадут с башни не вниз, а только на пару ступенек. А мы то забрались на вышку, благодаря партии с самых низов. А что будет если белые займут страну? Ведь детей наших повесят?

Вижу что не совсем понравился им мой разговор. Начали чуть чуть на попятный.

Я говорю "Захар, бери пример с меня, я чист, я прав, понял, что речь идет не обо мне, а о парт. политич. делах. Но бороться за правду - сама по себе победа правды не придет. Борись, не хныкай. Я старше тебя. Но я молод как 20 лет назад. Я должен победить. Я не могу не победить. Правда за мной. Я был верен партии, буду ей верен до могилы. СТАЛИН делает правое дело. Вот разговорчик? Что это такое? неужели мои подозрения, мой инстинкт меня не обманывает? Кому же верить. Неужели нас старых бойцов, хорошая жизнь превратила в тряпок?

Я ею во всяком случае не буду. Бороться надо. "Чем крепче нервы, тем ближе цель". А мне много раз тяжелее чем Захару. Меня сразу со всех сторон подсекло.

Семьи нет, родных нет. Знакомые отшатнулись, на службе плохо. Из партии исключили.

Я не унываю. Я не предатель, я прав. Природа мне поможет победить, выйти чистым.

Помочь СТАЛИНУ. Ближе стать к нему. Договор в силе. Бороться надо. Честность, прямота, настойчивость.

 

В е р н о /автограф следователя – Подольского/

По следующей ссылке – текст Дневника. Сокращения, касающиеся личных обстоятельств, составляют менее десятой части объема дневника.

А.А. Цибарт. Дневник 23.IX.1935 – 13.XII.1937

 

А.А. Цибарт в последние лагерные годы (1943 – 1946)

В ноябре 2014 г. в бумагах дочери Адольфа Августовича Эльфриды Адольфовны Абелевой найдено 16 его писем из лагеря в Магадане: к Марии Иосифовне (его жене) и детям Эльфриде и Светлане (Эле и Свете), письмо к его знакомой по институту Клавдии Дмитриевне Буренковой (Клаве) и не дошедшую до адресата записку к Анатолию Николаевичу Зайцеву (в 1937 г. зав. издат. комбинатом МММИ, пом. прокурора Первомайского р-на Москвы), вложенную в письмо к Эльфриде. Писем всего периода 1938–1942 гг., то есть назначенного срока заключения, среди них нет. (Эти письма, вместе с «главной» фотографией А.А. времени его директорства, были затеряны в конце 1980-х при непонятных обстоятельствах, причем именно при попытке их сохранить для истории этого периода страны, сталинизма и ГУЛАГа.) Поэтому никаких подробностей о жизни А.А. в лагере периода до окончания срока его заключения согласно приговору, у меня (А.Г.А.) нет. Первые сохранившиеся письма из лагеря, видимо в одном конверте, к старшей дочери Эле и младшей Свете, датированы 8 июля 1943; последнее, к дочери Эльфриде – 23 марта 1946 года. Кроме писем, в этих бумагах имеются постановление Верховного суда о реабилитации А.А. от 19 сентября 1957 года и странное свидетельство о смерти (полученное, очевидно, в силу какой-то формальной необходимости уже после потери всякой информации об А.А.), в котором в графе «причина смерти» указано, что Цибарт Адольф Августович «признан умершим» (то есть не определенно «умер») 17 декабря 1963 года и место его смерти «неизвестно».

Из писем выясняется, что по окончании срока заключения, которое должно было наступить 14 декабря 1942 года (5 лет со дня ареста в 1937 году), Адольфа Августовича не освободили, а «дали расписаться», что он не будет выпущен из лагеря «до конца войны». Причины этого не пояснили (с 23 июня 1942 года действовала секретная инструкция НКВД, согласно которой некоторые категории политзаключенных не освобождались до особого распоряжения). А.А. было ясно, что это связано с его национальностью, а также с потребностью Дальстроя, где он работал со времени начала войны, в специалистах. Но и после окончания войны А.А. освобожден не был. Работал он все это время, как он пишет, «по специальности на исследовательской и расчетной работе по теплотехнике, холодильному делу и вечной мерзлоте» – инженером в Конструкторском бюро (адрес: г. Магадан Хабаровского края, конструкторское бюро Дальстроя, Сталинская 5). «По специальности я инженер механик по теплотехнике (котлы, двигатели, станции)». «Работаю главным образом по теоретическим и рассчетным вопросам. Даю техническую экспертизу по разным вопросам, консультации другим инженерам и проч. По роду службы приходится много читать, хотя выбор книг здесь очень ограничен»... Был на хорошем счету, «все время я двухсотник» (т.е. выполнял двойной план). Жить он продолжал в холодном продуваемом бараке на 40 человек «на верхней наре», на работу и с работы ходил под конвоем, питался «за общим столом» (жидкая баланда и 600 граммов хлеба), имелся оклад (90 руб. в месяц) и «отпуск» – 14 дней без работы в том же бараке. В город не выпускали, ничего для себя купить в городе было нельзя. За годы заключения (на дату последнего из найденных писем – почти 9 лет вместо определенных пяти) А.А. стал инвалидом («сильный порок сердца и цинга», здоровье его было «сведено почти к нулю», не раз болел воспалением легких, в марте 1945 года так тяжело, что «уже приготовился к смерти» и сообщил товарищу адрес семьи...). Многих «пересидчиков», осужденных за «КРД» (контрреволюционную деятельность), вскоре после войны действительно освобождали (или переводили на «материк»), но до А.А. очередь не доходила. «Климат здешний настолько вреден для меня, что и сами врачи меня признали подлежащим отправке на "материк", но в отношении специалистов существуют особые положения. Одна партия больных уже уехала, но меня в первую партию не взяли. Может быть увезут во вторую или в третью партию, а может быть совсем не возьмут! На это я мало надеюсь.» «Больше 2-3 лет я здесь не выживу», «ты <М.И.> не знаешь, как здесь жутко»... Когда же наконец А.А. было предложено, в декабре 1945 года, переправиться для продолжения работы в Дальстрое на «материк», он вынужден был отказаться, поскольку не вынес бы зимней переправки по морю, последующих этапов и пересылок. При этом он мог только надеяться, что его в результате вовсе не исключили из списков отпускаемых из Магадана.

Замечу, что у А.А. были особые основания не скрывать от семьи эту правду. Если в июле 1944-го А.А., не желая беспокоить жену, пишет о себе «по военным временам живу неплохо», «здоров», «неважно только с сердцем», то после конца войны говорит о своем реальном физическом состоянии и условиях лагерного существования прямо. Было жизненно необходимо развеять одну большую и губительную для семьи ложь, запущенную после 1942 года, несомненно, по линии НКВД.

А именно, как это окончательно выяснилось для А.А. лишь летом 1945 года, жена Мария Иосифовна еще до окончания назначенного срока была «кем-то введена в заблуждение», что он якобы освобожден, «получил хорошее место и высокое жалованье», видимо и жилье, а также имеет «связь», т.е. другую семью. Уверенность жены и старшей дочери в этом была такова, что, когда их сосед по квартире, подселенный к ним некий инженер М., мошенническим путем выселил семью из квартиры (зима 1943–1944 г.), они обратились телеграфом к А.А. с просьбой о помощи и даже предложением взять к себе младшую дочь Свету. Подоплека столь странного предложения оставалась для А.А. совершенно непонятной... Что до «связи», то о ней я (А.Г.А.) в самой определенной форме однажды услышал от бабушки (Марии Иосифовны), – так ей категорически, если не сказать грубо, заявил Малинкович (крупный промышленный чиновник, начальник Главзапбумпрома НКТП, имевший, как явствует из писем А.А., прямое отношение к НКВД). Видимо, разрушая семью и пытаясь таким образом отрезать пути к возврату домой, в НКВД рассчитывали побудить А.А., квалифицированного инженера, остаться работать в Дальстрое. Эта ложь в значительной мере своей цели достигла. Мария Иосифовна даже прерывала переписку, видимо, в силу своего характера безо всяких объяснений. В этот период писали больше дочери, в особенности 10-12-летняя Света (за что А.А. был ей бесконечно благодарен). Старшая писала скупо, и в особенности мало, как кажется, она сообщала что-либо о матери (видимо такой была воля М.И.)... Адольф Августович, в недоумении и худших подозрениях, вынужден был узнавать подробности о жизни семьи от других людей. В частности, это была коллега А.А. по институту Клавдия Дмитриевна Буренкова (в письме «Клава»), горькое письмо к которой оказалось среди найденных семейных писем, от 19 октября 1944 г. На эту дату жена не писала (или почти не писала) уже полтора года. В конце концов Буренкова узнала от самой М.И. о навете Малинковича и сообщила об этом А.А. (письмо с этой информацией пришло А.А. лишь в июне 1945 г.). Незадолго до этого и старшая дочь А.А. высказала в письме предположение о его возможной «более поздней привязанности» и даже о том, что он, вероятно, сам «не захочет вернуться» – и А.А., несмотря на потрясение (предположение это он назвал диким и чудовищным), был благодарен ей за откровенность, за то, что получил наконец возможность объясниться с женой и выросшей дочерью... Понятно, что все это приводило А.А. в настоящее отчаяние. Сначала он видел непостижимое охлаждение к себе родных, затем ему приходилось доказывать, что ничего похожего на «освобождение», «хорошее жалование» и «связь» нет и не может быть, приходилось напоминать о своих естественных чувствах к родным и ответственности перед ними, прямо характеризовать те лагерные условия, в которых он продолжал существовать... Итак автором или проводником этой клеветы был близкий знакомый Адольфа Августовича и вхожий в семью Захар Малинкович. Уже после того, как обман вскрылся, А.А. снова просил жену обратиться к нему за помощью в освобождении (вызове для работы на материк), уверял ее, что «человек он отзывчивый и добрый», «он был моим другом». Малинкович был в силах помочь («замолвить словечко»), поскольку, как предполагал А.А., должен был хорошо знать А.П. Завенягина и работал «там же, где Егоров Сергей Егорович». (Завенягин – с 1941 г. зам. наркома внутренних дел, руководивший промышленно-строительными структурами НКВД; Егоров – с 1939 г. зам. начальника Дальстроя НКВД). Видимо, А.А. верил или надеялся, что Малинкович сам был кем-то обманут, либо говорит то, что его вынуждают говорить, но это не помешает ему заступиться за А.А. на личном уровне... Но еще в апреле 1942 года Малинкович, призванный на фронт, пропал без вести. А в августе 1945 года дочь Эльфрида извещает отца срочной телеграммой, что Малинкович умер.

В этой же телеграмме дочь сообщает, как пишет А.А., что семья обратилась к помощи Анатолия Николаевича (Зайцева – в 1937 г. заведующего издательским комбинатом МММИ). Записка А.А. к нему была вложена в ответное письмо от 31 августа 1945 г. к Эльфриде, т.к. А.А. не имел его адреса и был «не уверен, будет ли полезно и допустимо непосредственное обращение к нему». В этой записке А.А. в т.ч. пишет: «во мне Анатолий ты не ошибся, когда в последние дни перед расставанием на многие годы так горячо и честно совершенно в единственном числе выступал и боролся. Ты шел всегда честно и прямо, шел напролом не боясь опасностей. ... Я остался тем же кем и был и тебе не придется краснеть за оказанную помощь.» Однако эта записка так и находится в письме к Эльфриде – личная встреча с Анатолием Николаевичем, по неизвестным мне причинам, по-видимому не состоялась. Анатолий Николаевич, как упомянуто в предпоследнем письме А.А. к дочери 13.03.1946, ничего для А.А. не сделал.

Между тем жизнь в лагере становилась для А.А. все более невыносимой. Вот отрывок из письма к старшей дочери этого периода – о лагерных выходных:

«...Не знаешь куда деваться, с кем забыться за разговором или партией шахмат. Бродишь, бродишь внутри ограды зоны лагеря взад и вперед один, погруженный в тяжелые думы о доме, о детях, о их жизни и лишениях. Сидишь как зверь в зоологическом саду, без клетки, но за глубоким рвом. Мысленно видишь свой дом, родные места и людей, но выпрыгнуть не можешь. Есть только один человек, с которым часто коротаешь время. Это профессор Ленинградского инст. Путей Сообщения Шк... <О ком речь, выяснить не удалось – А.Г.А.> Он такой же одинокий и замкнутый как и я. Никто и ничто нам здесь не мило. Люди большей частью противны, они настолько портятся, что, как волки, готовы перегрызть друг другу горло и погубить другого, если им хоть малейшая польза. Сама суровая природа располагает к бессердечию, эгоизму, жестокости, да и большинство людей в прошлом не отличались <хорошими> качествами: все-таки уголовные преступники – воры, убийцы, бандиты и проч. Самые счастливые, которым все завидуют, это инвалиды и серьезно больные, так как они имеют хоть маленький шанс на то, что их повезут на материк. ...» (13 июля 1945 г.)

(Кроме упомянутого в этом письме профессора Шк., А.А. познакомился в лагере также с известным энергетиком и администратором Ю.Н. Флаксерманом, освобожденным по вызову Завенягина в 1945-м году для строительства «крупной станции в Эстонии».)

Однако Адольф Августович и в этих условиях думает не только о выживании: «много работаю над собою в области науки, чтобы хоть частично восполнить пробел за время моего администрирования» (эту работу он начал еще в 1936 году, в бытность директором). А.А. почти не сомневался, что после освобождения ему не разрешат «сразу» вернуться в Москву. Надеялся найти работу «где-нибудь на материке», «в любом месте СССР», и получить возможность поддерживать семью материально. Писал, для передачи тем, кто мог бы похлопотать за него, что мог бы работать на «преподавательской или учебной работе», или «в каком-нибудь исследовательском институте», «в лаборатории на заводе или институте», на производстве «по специальности, т.е. теплотехнике (на паровозный, котельный, локомобильный или турбинный завод, на электростанцию или заводским механиком, на железн. дорогу, по холодильному делу и проч.)». – Несмотря на посеянный, вернее усугубленный Малинковичем разлад в отношениях, он постоянно беспокоился о жене и детях, обо всей родне (и тех, кто остался в Польше, и о матери жены и ее братьях Петре и Александре, о ее племяннике Косте, которого М.И. вынуждена была воспитывать на время заключения брата и потери его матери, о ее племяннице Тане и другой племяннице «любимице Наташе» и других). При каждом добром знаке, в переписке, со стороны жены или дочерей готов был забыть все недоразумения и обиды. Был счастлив, когда старшая дочь поступила на биофак МГУ. Послал семье скопленные себе на гражданскую одежду на случай освобождения 340 рублей (и они были почтой затеряны)…

Интересный отрывок из письма к дочери Эльфриде (Магадан 12 июня 1945 г.), где он говорит, в частности, о своих научных интересах и настоящем призвании:

«...Пускай ничто больше не разделяет нас в жизни. Будем дальше не только как отец и дочь, но как близкие друзья. И почва общая у нас есть. Это любовь к науке. Я очень доволен что ты избрала своим будущим поприщем в жизни – биологию. Если бы я был дома в то время, когда ты еще выбирала, я посоветовал бы тебе физику или биологию, но никак не технический ВУЗ. И вот случайно ты выбрала именно то, о чем я думал и чего тебе желал. И на самом факультете избрала наиболее интересную и богатую в смысле научных перспектив специальность <генетику – А.Г.А.>. Лучшей специализации для родной дочери и во сне пожелать не могу. Судя по тому упорству и настойчивости, как ты взялась в тяжелых условиях жизни за работу – из тебя выйдет крупный научный работник. (Кстати напиши как построен ваш факультет, какие в нем специализации, уклоны и кафедры. Интересно бы знать и фамилии вашей профессуры, ведь я со многими встречался в Доме ученых и Ученом совете Наркомпроса). С биологией я мало знаком, в моем представлении это таинственная и очень увлекательная наука о жизни и ее развитии. У меня биология ассоциируется с именами Бельше <Вильгельм Бельше, автор книги "Происхождение человека. Будущность человечества" – А.Г.А.>, Мечникова, Дарвина, Павлова. Все что есть популярное я всегда глотал, как интересную художественную литературу и получал обильную пищу для ума, воображения и фантазии. Часто жалел о том, что в молодости не пошел по биологии. Я пошел по технической специальности – по теплотехнике, но и здесь по свойственной мне особенности я уходил все глубже в область теории (а на практике на сегодня любимыми моими науками являются: математика, физика /и особенно ее область термодинамика, гравитация электричество/ и физическая химия). И вот в тебе я уже с молодых лет вижу эту же самую тягу к науке, какая меня в молодые годы погнала из далекой Польши в Москву, чтобы учиться в самом лучшем учебном заведении. Мне не удалось остаться во ВТУЗе после окончания его для научной работы. Меня захлестнула война и революция. Я ушел от своего призвания далеко в сторону, но никогда не теряю надежды на то, что еще вернусь на свой путь, куда меня всё влечет какая-то неведомая сила. У тебя положение пока лучше, хотя материально оно так же плохо как было у меня (я зарабатывал на питание уроками). ...»

Цибарт – письмо о призвании
Цибарт – За промышленные кадры

Еще отрывок из этого письма – то же обращение к дочери:

«...Биология как и медицина построены на богатом экспериментальном материале, имеются и некоторые научные обобщения и законы, но прочной математической и физико-химической основы еще нет, особенно в свете новейших теорий. Если хочешь быть в своей области ученым и внести в науку новое, капитальное нужно теперь же подготовиться в части точных и физических наук. Рекомендовал бы на первых порах начать со следующего:
1. Грэнвиль и Лузин. Курс диффер. и интегр. исчисления. 2 тома. Написан очень понятно, но не снижается до популяризации.
2. Раковский. Физическая химия. Очень хорошая книга для университетов. Есть на эту тему книга еще лучше: Эйкен. Физическая химия и химическая физика. Но она очень объемна и трудно переваривается.
3. Роберт Поль. Введение в электричество. Популярная книга. Оригинально и интересно написана.
Как хорошо Элечка было бы, если бы я скоро вернулся к Вам и мы опять зажили одной дружной семьей. Я помог бы обрабатывать твои материалы с точки зрения математики, физики и языков. А тут глядишь и я заразился бы от дочки и сам занялся наукой. Тут я нашел бы свою настоящую полочку в жизни. Все еще надеюсь что мечты моей жизни осуществятся и свою жар-птицу еще поймаю. ...»

1945

Итак, последнее известие от А.А., которым наша семья располагает – письмо из лагеря в Магадане от 23 марта 1946 года, когда он еще надеялся на освобождение. Впрочем, и это и предыдущее, написанное за неделю, письма уже свидетельствуют о сознании А.А. своей обреченности, о чем он говорит и прямо: «пока твой отец – обречен». «Может быть придется еще долго ждать; может быть мне еще придется умереть, что и могилы моей не сыщешь». «Надеждами я себя уже никакими не утешаю. Мне видно здесь могила и Вас родных любимых дорогих детей и жены мне больше не видать. Но пока я жив, пока еще хоть немного бьется сердце я буду жить только мыслью о Вас, сознанием, что меня все-таки любят двое невинных чистых существ вопреки всему миру. Не забывайте меня – ваши письма единственное для меня утешение в оставшейся мне жизни. Но если связь с отцом может причинить Тебе неприятности или компрометировать, брось меня, думай о себе, только о себе, Твоя жизнь вся впереди, а я мертвец. Я то теперь все равно знаю, что вы меня любите.» «Родная Элечка, маленькая дорогая Светка! Шлю Вам свое благословение. Желаю Вам счастья в жизни. Берегите маму и бабушку. Они одни Вам остались в этом мире. Я вас крепко, крепко люблю. Вами только живу. Не питайте ко мне обиды, что так много горя из-за меня пришлось Вам перенести»... О физическом и моральном состоянии А.А. к этому времени можно судить уже только по одному факту (упомянутому выше), сообщаемому в последнем полученном письме. – А.А., за хорошие производственные показатели, по возрасту и по состоянию здоровья, был в конце концов включен в списки отправляемых работать на «материк», где климат и питание были для него не столь убийственными; но когда в декабре 1945 года очередь на отбытие из Магадана дошла до него, он был вынужден отказаться от этого шага к спасению. 12-14-дневная переправка замерзающим морем, затем этапы и пересылки, а также предстоящие общие работы вместо работы по специальности были ему уже не по силам. При этом на то, что его вовсе не исключат из списков переправляемых на «материк», ему оставалось только надеяться...

Что случилось после 23.03.1946 (в обращении Э.А. Абелевой в Верховный суд по поводу реабилитации, впрочем, сказано, что последнее письмо от А.А. пришло весной 1947 года, но его не найдено) – нам не известно. На запрос в Информационный центр УМВД России по Магаданской области нам ответили, что в 1955 году архивное личное дело А.А. Цибарта было уничтожено «в соответствии с нормативными документами тех лет» и никакими сведениями они не располагают. Действительно, когда жена и дочери обращались за реабилитацией, то, по рассказу Светланы Адольфовны, какой-то чин вытащил при них папку с делом А.А. и тут же, ничего не пояснив, закрыл, т.к. она по видимости была пустая, и на вопрос, имеется ли какое-то свидетельство о его смерти в лагере, он определенно ответил «нет».

Ниже помещаю сканы: справка из Центрального архива ФСБ России; ответ из ИЦ УМВД России по Магаданской области; скан распоряжения Егорова о переводе 11 инженеров и в т.ч. Цибарта из упр. Колымпроект в ЦНИЛ ДС; материалы ГАРФ (процесс реабилитации – показания Петровского, обвинение и прочее); постановление Верховного суда 1957 года о реабилитации; «условное» свидетельство о смерти 1963 года (причина и место смерти, видимо и настоящая дата смерти неизвестны); два письма к жене плюс отрывки из письма к жене и письма к дочери Эльфриде; не дошедшая до адресата или не оставшаяся у него записка к Анатолию Николаевичу (Зайцеву); последние письма А.А., сохранившиеся в семейном архиве – к Эльфриде, от 16 и 23 марта 1946 года. Далее сведения о семье А.А. и 17 семейных фотокарточек, все какие имеются, в т.ч. с супругой Марией Иосифовной и дочерьми Элей и Светой. Материалы будут пополняться.

Архивная справка ЦА ФСБ
архивное дело уничтожено в 1955 г.
Распоряжение Егорова с. 1 ГАМО      Распоряжение Егорова с. 2 ГАМО
Распоряжение Егорова с. 3 ГАМО
А.А. Цибарт. ГАРФ      А.А. Цибарт. ГАРФ
А.А. Цибарт. ГАРФ      А.А. Цибарт. ГАРФ
А.А. Цибарт. Постановление о реабилитации
А.А. Цибарт. Свидетельство о смерти

 

Обзор всех писем А.А. Цибарта к семье из лагеря. Дата, адресат, цитаты, комментарии

 

 

Письмо к Марии Иосифовне Цибарт 6.02.1944

Гор. Магадан 6/II 44 г.
Дорогая родная моя Мурочка!
Вчера получил сразу 4 письма. А маленькая моя Светуня перехитрила Вас, взрослых и написала своему папочке не одно, а целых 2 письма и целиком своей рукой, включая и адрес на конверте. Вот молодец. Она хотела доказать, что любит меня больше, чем Элечка. Это так трогательно с ее стороны и я верю, что она действительно сохранила ко мне всю ту любовь, которую я наблюдал 6 лет тому назад. Время не ослабило, а вероятно еще усилило ее привязанность ко мне. За это большое спасибо в первую очередь Тебе, дорогая моя Мурочка. В этом сказывается твоя честная и большая душа. Несмотря на то, что я сделал тебе столько зла, был причиной стольких страданий, горя и унижений, вот уже в течение больше 6 лет, Ты не оттолкнула детей от отца, не чернила его памяти в их детских сердцах. Этого я никогда не забуду. Ты мне вернула смысл и цель жизни. У меня было потеряно все. Я действительно много перенес и передумал, переоценил свои прошлые взгляды и отношение к людям и идеалам. Пришел я к выводу, что с прежней жизнью у меня силой обстоятельств и волей судьбы все порвано. Нет у меня детей, нет жены, нет друзей. Часто думалось, когда я постучу, кто мне откроет двери, когда опять вернусь и не находил ответа. Мысли перебрасывались иногда, как это ни странно на сестру свою Иду, но она очень далеко и у нее своего горя и своей нужды достаточно. Выводы получались весьма мрачные. Я падал духом, сомневался хватит ли у меня сил начать совсем новую жизнь, совсем чужим человеком, среди чужих людей, враждебных мне как к человеку "клеймёному".
Теперь я твердо знаю ради кого и для чего я должен (именно должен) жить. Знаю, что есть существа, которые меня любят, которым я дорог. Не только потому что им нужен. Знаю, что ради этой цели стоит жить. Скажу тебе, что отсюда издалека, где можно шире и об'ективнее оценить людей и дела, мне мои дети нравятся. Из них вырабатываются прекрасные люди. Возьму Элечку. Я ее оставил 6 лет тому назад. Она была наивным подростком слабая здоровьем и слабая волей. Правда в ней сильно сказывалось воспитание матери: честность, правдивость, нравственная чуткость и отзывчивость. К самостоятельной жизни, к борьбе за существование она не была приспособлена и я часто со страхом думал, как она будет жить. Ветер жизни будет ее метать из стороны в сторону и она быстро упадет не будучи в силах подняться вновь. И что же я вижу теперь (я сужу только по последнему письму). Прежде всего меня поразило резкое изменение ее почерка. В нем бросается в глаза и характер, внутренняя организованность и твердость. А затем сам стиль письма и форма изложения. Уже по этим 2 чисто внешним показателям я себе представляю свою дочку. Я сравниваю это письмо с тем, которое я получил от нее, когда она училась в школе. Как трезво и правильно она смотрит на людей и создавшееся положение в семье! Ни намека на хныканье или жалобы-стоны. Она вступила в борьбу с жизнью, она буквально собственными руками завоевывает себе право на жизнь, закаляет свой характер и волю. Она выйдет победителем. Только между строк ее письма можно узнать, что вынесла ее молодая еще не окрепшая душа за эти годы, как она возмужала нравственно и физически. С каким эпическим спокойствием и чувством нравственного превосходства она пишет про "издевательства, оскорбления" вашего соседа по квартире этого мерзавца "инженера-изобретателя"! А что значат в устах молодой девушки "дневала и ночевала по знакомым и в университете", так как по милости этого мерзавца Вы оказались выброшенными зимой в помещение без окон, без печи и без дров. А как можно было в этих условиях подготовиться и сдать экстерном экзамен за 10 класс! Я в восторге от нашей Элечки! Она герой. Как жаль, что я в своем положении ничем не могу ей пока помочь. Она избрала правильный путь в жизни. Как радужно она смотрит на будущее! Хватило бы у нее только сил выдержать все трудности на ее пути. Я знаю, что пока родная Мурочка жива, она будет продолжать учебу. Очень прошу и Сашу помочь, если тебе будет по состоянию здоровья очень тяжело. А там Бог даст, что и я в скором времени встану в Ваши ряды.
О Светочке и говорить нечего. Меня радует, что она отличница, что она по выражению Элечки такая же "резвушка", что она меня любит по-прежнему несмотря на свалившееся на вас несчастье, несмотря на постоянные издевательства, оскорбления "инженера-зверя", которые она конечно слышала и которые как-то откладывались в ее детской душе и связывались с ее отцом.
Да Мурочка, полученные от Вас письма были для меня настоящим откровением и величайшей радостью. Многое я узнал из них о Вашей жизни, хотя не все для меня еще понятно. Я их пока перечитываю каждый день и, вникая в них, все больше воображаю себя в Вашей среде и в обстановке, чтобы лучше представить себе положение. особенно меня пугает твое положение здоровья. Ты очень мрачно смотришь на предстоящую зиму. И конечно это понятно, для легочного больного в квартире без стекол, без печи и особенно без дров (кстати не понимаю, что значит "поедем всей семьей в Малаховку за дровами"?) прожить зиму, да к тому же ездить на работу в рваных ботинках. очень тяжело. Меня это крайне беспокоит и как только получу деньги дам телеграмму, чтобы узнать про твое здоровье. Крепись друг, береги себя как только можешь, скоро, очень скоро я надеюсь тебя сменить!! Не сдавай позиций, чтобы наша Элечка могла спокойно учиться в Университете, а Светка в школе. Думаю и надеюсь, что война в этом году кончится и я сумею вернуться домой.
Большое Тебе спасибо дорогая Мурочка за хорошее и доброе письмо, но все-таки много вопросов из Вашего быта для меня еще неясно и поэтому задам тебе еще ряд вопросов: 1) неужели буквально все твои друзья покинули тебя? Неужели нет никакого исключения? Как вел себя Захар Малинкович и Ида? Помнится что еще три года назад он давал мне телеграмму, что Вы все здоровы. Что слышно о Зайцеве <зав. издат. комбинатом МММИ>, не встречала ли его? Как Шевцов <предс. профкома МММИ>? Кого еще встречала из институтских людей?
2) Кто теперь у Вас сосед по даче? Тот же Зыков или другой кто-либо. Если Зыков, то как у Вас отношения с ним?
3) Что за человек кому продали комнату на даче?
4) Где это Метростроевская улица, куда Вас переселили? Я что-то такой улицы не слыхал и никто из здешних москвичей не знает про такую улицу. Какова связь (метро, трамвай) Вашего нового жилья с работой и местом учебы Элечки и Светки?
5) Кстати где (в какой школе) учится Светка, какими болезнями она болела за время моего отсутствия?
6) Где работает Саша <брат Марии Иосифовны Александр Шарий, освободившийся к этому времени из заключения> и сколько получает? Какой ваш месячный бюджет (с твоим заработком)? Кстати о каких огородах ты пишешь? Где у Вас имеется огород?
7) как поживает Петя <брат М.И.> и моя любимица Наташа? <племянница>
О себе мало могу писать. Жаловаться мне не на что. По военным временам живу неплохо, да кроме того работаю по специальности инженером теплотехником. А о жизни и прочих вещах может рассказать Саша, только с той разницей, что в мои годы стало во много раз тяжелее. Здоров, за последние годы ничем не болел. Неважно только с сердцем. Напиши как прошла зима? Привет бабушке <матери М.И.>, Саше и всем нашим "новым" друзьям. Целую крепко крепко Ацек.

А.А. Цибарт. Страница письма      А.А. Цибарт. Страница письма
А.А. Цибарт. Страница письма      А.А. Цибарт. Страница письма

 

Из письма к старшей дочери Эльфриде 12.06.1945

<...> Только что получил письмо от Буренковой. У ней была мама со Светкой. Со слов Захара <Малинковича> мама ей сказала, что что я будто уже давно изменил свою жизнь что получил хорошее место и высокое жалованье (?!) Теперь я понял откуда идет такое недоверие ко мне. Так вот Элечка я прошу: пускай мама зайдет к Захару и от меня ему заявит что даже сейчас (16 июня), т.е. больше месяца после конца войны мое положение осталось тем же как было 7 лет назад. Может быть он может что либо сделать чтобы мое положение изменилось к лучшему, а главное, чтобы вызвать меня или к Вам или поближе к Вашим краям. Хорошо бы работать, если нельзя по научной или исследоват. работе то по специальности: инж. механика или по паротехнике. Твой Папа

А.А. Цибарт. Страница письма

 

Из письма к Марии Иосифовне Цибарт 5.07.1945

Родная Мурочка!      5 июля 1945 г.
<...> Я до сих пор не понимал, почему так резко изменилось Твое отношение ко мне и только сопоставляя отдельные письма как Твои, так и другие, я наконец понял в чем дело. Ты была уверена, что мое положение давно уже изменилось, что я свободен, получаю хорошее жалованье и даже завел новые связи, которые удерживают меня здесь на Колыме. Я помню время, когда у Вас было туго с квартирой и Ты мне даже предлагала взять к себе Светку. Я был поражен и не мог тогда очухаться. С одной стороны жизнь в бараке на 30 человек, вагонная система и спанье на верхней полке и приезд моей маленькой любимой дочки? Призыв к помощи Тебе и мое собственное беспомощное положение?
Да, мое положение должно было измениться еще в декабре 1942 года. Я сам ожидал этого дня, как начала новой жизни. Но тут война. <...>

А.А. Цибарт. Страница письма

 

Письмо к Марии Иосифовне Цибарт 27.07.1945

27 июля 1945 года
Родная Мурка!
Настоящее письмо посылаю тебе по одному вопросу. Речь идет о моей судьбе. Коротко о моем положении. Срок моего заключения кончился 14 декабря 1942 года, но меня не освободили, а дали расписаться, что я остаюсь в заключении до конца войны. Причину этого задержания я не знаю. Предполагаю что причиной может быть то, что в анкете у меня указано, что родители мои немцы колонисты, но точно не знаю. Другие заключенные с той же статьей как у меня (К.Р.Д. то есть "контр. революц. деятельность") были вовремя освобождены.
Но вот война кончилась 9 мая 1945 года. С этих пор прошло уже больше двух месяцев, а меня до сих пор не освобождают. Ходят разные слухи о близком освобождении "пересидчиков", но об этом все время говорят, а воз и ныне там. Ты видно была введена кем-то в заблуждение, что я уже давно свободен, имею хорошую работу и получаю хорошее жалованье. К сожалению это только мечта! Живу в лагере в бараке где 40 человек на верхней наре. На работу и с работы иду под конвоем. Питаюсь в лагере на общем столе. Жалованье мое 90 р. в месяц. Свободно ходить по городу, покупать что-либо в магазинах не имею права. Своего у меня ничего нет, даже одежды. Вот такой я вольный человек!!!
Я прошу Тебя Мурка, помоги мне родная ради детей и Тебя самой. Я сам бессилен чем-либо себе помочь, не говоря конечно о помощи Вам.
Что можно сделать для меня?
Я приговорен Особым Совещанием Н.К.В.Д. 7/VII 1938 года к 5 годам исправ. труд. лагерей за "контрреволюц. деятельность". Срок считать с момента ареста, то есть с 14 декабря 1937 года. Так гласит постановление Особого Совещания. Я пишу об этом, чтобы Ты поняла, что осужден не судом и считаюсь, что под судом не был. Меня сослали в лагеря административным порядком НК В.Д. Мой хозяин НКВД. На меня не распространяются никакие амнистии, ни суды, ни прокуратура. Единственным моим хозяином является только НКВД. НКВД своим распоряжением может меня освободить в любое время и задержать новым постановлением Особого Совещания. Ввиду этого хлопотать обо мне можно только в НКВД. На моих глазах все время происходят случаи когда НКВД вызывает поодиночке, а то и пачками специалистов в Москву, там их освобождает и дает назначения. Такие вызовы (телеграфные) адресованные в Дальстрой обычно подписывает Зам. Наркома НКВД – Завенягин. Теперь специалисты очень нужны. Я здесь числюсь как специалист теплотехник имеющий 18 летний научно-технический и производственный стаж. Если бы кто либо напомнил обо мне, то меня могли бы вызвать отсюда на работу где либо на материке, а там уже освободят автоматически, так как я почти 3 года пересиживаю. Главное вырваться из этого ада, где я больше 2-3 лет не выживу. Я и так стал инвалидом по сердцу! В Москву меня вероятно сразу не пустят. Придется поработать в провинции, где было бы тепло, фрукты и еда. Желательно не так далеко от Москвы, чтобы на каникулы или праздники дети могли приезжать ко мне. Я согласен на любую работу (желательно научную, педагогическую, планово-производственную). По специальности я инженер механик по теплотехнике (котлы, двигатели, станции). Кончил Московское Высшее Техническое Училище в 1918 году, а до этого в 1910 году в Лодзи (Польша) мануфакт. промышленное училище – техником текстильщиком. Здесь, в заключении все время работаю по специальности на исследовательской и расчетной работе по теплотехнике, холодильному делу и вечной мерзлоте. Начальство относится ко мне хорошо, все время я двухсотник. Если бы я не был заключенным, то вероятно занимал бы хорошую должность с большим окладом (здесь ставки вдвое выше, чем на "материке"). Мог бы ежемесячно солидно помогать Вам! но я сам как беспомощное дитя. Я сам нуждаюсь в серьезной поддержке. Так вот о чем я хотел Тебя просить.
Если Захар <Малинкович> работает в НКВД зайди к нему. Он был моим другом. Человек он отзывчивый и добрый. Об'ясни ему мое положение. Он наверно хорошо знает Завенягина. Также он вероятно знает моего бывшего начальника генерал майора Егорова Сергея Егоровича, который работает там же где и Захар. Пускай он за меня замолвит словечко, пусть меня вызовут!!! Может быть у самого Захара найдется какая либо работа для меня?
Вот Мурка единственная моя надежда!!
Телеграфируй мне если нужны дополнительные сведения. Вызов надо адресовать не мне, а начальнику Дальстроя ген. лейтен. Никишову. Мой личный адрес Ты знаешь. Жду с нетерпением, что Ты что-нибудь сделаешь.
21 июня т.е. 2 1/2 месяца назад я наскрёб 340 руб., которые копил на то, чтобы одеться после освобождения и телеграфом отправил Тебе. Дал уже 3 телеграммы, чтобы Ты подтвердила получение денег, но ответа никакого нет. Боюсь что деньги затерялись дорогой. Почта не хочет наводить справок пока от Вас не будет телеграммы, что деньги не получены. Ответь пожалуйста телеграммой! очень прошу.
А главное зайди к Захару!!!
Ты себе не представляешь как здесь жутко. Если бы не дети и не мои обязанности к ним я бы давно покончил счеты с жизнью. Живу все время надеждой. Может быть Бог мне поможет и для меня опять станет светить солнце. Не сердись на меня, не помни, забудь прошлое, я столько выстрадал, что стал совсем иным, чем был до ареста. Твой Ацек

А.А. Цибарт. Страница письма
А.А. Цибарт. Страница письма
А.А. Цибарт. Страница письма      А.А. Цибарт. Страница письма
А.А. Цибарт. Страница письма

 

Записка к Анатолию Николаевичу (Зайцеву) 31 августа 1945 г. (в письме к дочери)

Анатолий Николаевич!
Дочка моя Элечка телеграфирует мне, что Ты взялся помочь мне. Если это так, я никогда в жизни не забуду это проявление самых высоких человеческих побуждений. Дороги нашей судьбы пошли в разные стороны, но мы ведь остались людьми. Во мне Анатолий Ты не ошибся, когда в последние дни перед расставанием на многие годы, так горячо и честно совершенно в единственном числе выступал и боролся. Ты шел всегда честно и прямо, шел напролом не боясь опасностей. Сейчас наступило время, когда я обращаюсь к тебе опять. Спаси меня Анатолий! У меня никого нет, кто мог бы оказать мне законную помощь. Я остался тем же кем был и Тебе не придется краснеть за оказанную помощь. К тому что Ты уже знаешь от моих родных сообщаю следующее:
1. Я пока еще в заключении, но надеюсь в связи с окончанием войны все таки надеюсь очень скоро освободиться. Нужна ли тут твоя помощь, не знаю.
2. Беспокоюсь что могут не выпустить отсюда и придется здесь погибать так как я специалист, а их не отпускают; вот здесь нужна Твоя помощь.
3. Пути моего вызова все лежат через НКВД СССР, так как здесь где я нахожусь нет других предприятий, кроме предприятий, подчиненных Дальстрою НКВД СССР. Поэтому, если даже освобожусь, то опять таки попаду в ту же систему НКВД, только может быть придется работать в другом месте или даже другом городе.
4. Нормальный путь это вызов через Зам. Наркома НКВД Завенягина. Ты вероятно даже его знаешь, он был Замом у Серго в НКТП.
5. Второй путь это обратиться к генерал-майору Егорову Сергей Егоровичу. Он работал Зам. Начальника Дальстроя, а теперь в НКВД СССР. Имею сведения, что он не откажет мне помочь или даже устроить в подчиненном ему предприятии. Он очень простой и сердечный человек, с ним можно говорить просто и откровенно.
6. На всякий случай можно обратиться к Малышеву Вячеславу, он наш бывший воспитанник (на кафедре Шелеста А.Н.), работал в мое время директором Коломенского завода. Теперь Нарком танковой промышленности или Нарком вооружений (точно не знаю). Одновременно он Зам. председ. Совнаркома СССР. Тут я не уверен. Попытка не пытка... Утопающий хватается "за соломинку"
Прошу тебя действуй энергично. Спаси меня! Если удобно напиши мне, телеграфируй! Семья моя очень туга на письма. Я почти совсем заброшен.
Твой А.А.

Цибарт – Анатолию Николаевичу
Цибарт – Анатолию Николаевичу

 

Письмо к старшей дочери Эльфриде 16.03.1946

г. Магадан 16 марта 1946 г.
Дорогая, родная Элечка!
Получил от Тебя письма: от 2/XI; от 23/XI и срочную телеграмму от 6 Марта. Письма эти получены в Январе и Феврале 46 г., а телеграмма на следующий день после подачи. Получение твоих писем совпало с мертвым сезоном, когда навигация прекращается ввиду замерзания Охотского моря. Поэтому отправка почты до мая месяца обычно в прежние годы прекращалась. Только телеграф работает круглый год, хотя во время войны очень редко и телеграммы доходили, за исключением срочных. Чтобы Вы не беспокоились, я ответил Тебе срочной же телеграммой на следующий же день, т.е. 8 марта. Надеюсь, что Вы ее получили. Адресовал я ее на Каланчевскую 49
Но вот теперь, после войны, было опубликовано, что с 1 Марта восстанавливается регулярная воздушная связь от гор. Магадана до Хабаровска. Самолеты вероятно берут и почту, с тем, чтобы в Хабаровске погрузить ее в вагоны жел. дор. В надежде на это я и пишу не дожидаясь мая месяца.
Родная Элечка! Твои письма вдохнули в меня новую струю жизни и робкую надежду на возможность "воскресения из мертвых". Жить то ведь всем хочется и Вам молодым, у которых все впереди и нам старикам, у которых все позади. Надежда "отраду и нам старцам подает". Вот за эту отраду большое Тебе спасибо дорогая. Я уже не маленький и хорошо знаю насколько обоснованы Твои утешения и собственные надежды. Но не это важно и существенно, не это меня опять подняло на ноги. Меня ободрило то, что я почувствовал в наших отношениях ко мне признаки любви и привязанности. Я уже не чувствую таким заброшенным, забытым, ненужным никому как раньше. Я теперь твердо знаю, что на другом краю света, в далекой, недосягаемой для меня Москве, среди многих миллионов людей бьются хоть 2 сердца моих родных детей которые обо мне не только изредка вспоминают, но которым одинаково со мною больно переживать мои страдания.
Подумай только каково должно быть мое состояние. Я по существу без всякой вины выброшен из общества, заклеймен позором, всеми презрен, всеми отвержен. Я стар и более, может быть, немного более мнителен, чем все нормальные люди. Мое положение в течении этих 8-9 лет убеждает меня в том, что я "лишний" человек на земле. Просто неудобно сразу убить. Меня "терпят" кормят лишь бы не умереть, предоставляя все остальное доделать "времени". Кончилось назначенное мне время сидки, но я почти досиживаю уже II срок и конца не видно. Никто обо мне не вспомнит, не говоря о обществе, даже "канцелярия" не позаботится обо мне, чтобы выполнить свой долг и освободить меня. Меня уже нет в живых, я видно уже списан со счета; не считают даже нужным сообщить до какого времени будут продолжать мои страдания. Но я то ведь сам себя еще считаю живым. У меня есть чувства. Я еще мыслю, переживаю! И вот Элечка в такие минуты тоски, отчаяния, я, как утопающий, набросился на Вас, моих детей с упреками, умоляя, требуя помочь мне, спасти меня. Я как человек, потерявший голову, стал биться лбом об стенку, кричал, бесновался, вместо того, чтобы сохранить спокойствие и хладнокровно все обдумать. прости меня Элечка, за мою глупую невыдержанность, но я чувствую, что при моей внутренней конституции, моя психика вряд ли долго выдержит. Я переживаю сейчас то состояние, которое переживает человек "обреченный" на смерть и пожизненные муки. Я слышал, что многие пережившие это или сходили с ума или седели за ночь. Я борюсь с этим настроением, но часто не в силах совладать с собою. Очень тяжело. Часто мечтаешь о смерти, как о наиболее простом и легком выходе.
Вот Элечка коротко о том, что со мною делалось, когда я обращался к Вам за помощью, вот это состояние владеет мною и сейчас. Жить хочется, но разве это жизнь? Я очень жалею, что стал обвинять Вас в том, что у вас по отношению ко мне не осталось ни любви ни привязанности и это тяжелое обвинение сделал на основании того, что вы ничего не сделали для моего освобождения. Как будто Вы что либо были в силах сделать! Не учел я той обстановки в которой Вы живете, не учел того проклятия, которое тяготеет над Вами благодаря вашему отцу! Ведь старых друзей никого не осталось. Даже просто знакомые отвернулись. Другое дело если бы я был мертв. Тогда может быть опять постепенно раскрылись старые двери. Тогда вам легче было бы пробить себе дорогу в жизнь собственным умом и кулаками. Все это стало для меня ясно, когда я получил Твои письма. Не вы не хотите, а Вы не можете и сколько бы ни "плакала от горя, бессилия и злобы" не прошибешь бечувственного камня. Напрасны видно всякие усилия. Надо спокойно ждать, как время само повернет судьбу. Пока Твой отец – обречен. Как это ни горько и ни тяжело, но это видно факт. Надеждами я себя уже никакими не утешаю. Мне видно здесь могила и Вас родных любимых дорогих детей и жены мне больше не видать. Но пока я жив, пока еще хоть немного бьется сердце я буду жить только мыслью о Вас, сознанием, что меня все-таки любят двое невинных чистых существ вопреки всему миру. Не забывайте меня – ваши письма единственное для меня утешение в оставшейся мне жизни. Но если связь с отцом может причинить тебе неприятности или компрометировать, брось меня, думай о себе, только о себе, Твоя жизнь вся впереди, а я мертвец. Я то теперь все равно знаю, что вы меня любите.
Ты спрашиваешь, куда пойти, что делать? Теперь не знаю. Знакомств нет, обращения не помогут. Кроме унижений для себя ничего не добьешься. Остается только писать в официальные учреждения и то без особой надежды на успех. Не Вам, молодым, неопытным такие дела проворачивать!
Когда я вам писал, по наивности перебирая в памяти тех людей, с которыми сталкивался в жизни, думал, что они может быть что либо сделают. Это были следующие люди:
1. Калинин Михаил Иванович – Председатель Президиума Верховного Совета СССР
2. Маленков Секретарь Ц.К. ВКП(б)
3. Егоров Сергей Егорович (о нем уже писал) он работает не в НКВД, а говорят Министром Цветной металлургии.
4. Малышев Вячеслав Александрович – Министр транспортного машиностроения
5. Кржижановский Глеб Максимилианович – работал в Академии Наук ССР – Директором Научно-исслед. Института энергетики.
Об этих людях я думал, но видно напрасно. Они видно будут в лучшем случае реагировать как Зайцев А.Н., а может быть и хуже. Если бы захотели могли бы меня освободить первые двое, а устроить на работу остальные трое. Но вряд ли они захотят себя пачкать (хотя первые 2 так высоко стоят, что это их не запачкает).
Я Вам ничего не советую, ничего не прошу, так как на успех не надеюсь. Если у вас есть действительные друзья посоветуйтесь с ними.
Родная Элечка, маленькая дорогая Светка! Шлю Вам свое благословение. Желаю вам счастья в жизни. Берегите маму и бабушку. Они одни Вам остались в этом мире.
Я вас крепко, крепко люблю. Вами только живу.
Не питайте ко мне обиды, что так много горя из-за меня пришлось Вам перенести.
Привет Маме, пусть на меня не сердится, пусть хоть пару слов чиркнет мне.
Твой Папа

А.А. Цибарт. Страница письма      А.А. Цибарт. Страница письма
А.А. Цибарт. Страница письма      А.А. Цибарт. Страница письма

 

Письмо к старшей дочери Эльфриде 23.03.1946
(последнее)

23 марта 1946 г. Письмо №2
Дорогая родная моя Элечка!
Решил написать Тебе специальное письмо на Твое от 23/II-1946 г.
Оно настолько содержательно, так тепло, так много в нем новых мыслей и надежд, что нужно подробно на нем остановиться.
Настроение у меня убийственное. Потерял всякую надежду когда либо вновь увидеть свободу. На самом деле ведь вот уже скоро будет 9 лет вместо 5, то есть проходит уже второй срок. Конца же не видать. Знал бы хоть срок, а то мое воскресенье к новой жизни может произойти завтра, а то и после того, как уже буду исключен из списка живых. Все время напрашиваются аналогия с обреченным. Раньше я строил планы на будущее, мечтал о нем, ждал с нетерпением, готовился к этому великому историческому дню моей жизни, а теперь у меня полное безразличие, вялость к себе, покорность судьбе. Что будет то будет, мне все равно. Отношусь к себе как к постороннему предмету, как к щепке которая плывет на волнах реки. Была надежда, что авось Вы сможете что либо сделать, теперь и эта надежда рухнула – Вы бессильны, я это теперь понимаю. Но твое письмо настолько необычное, так проникнуто горячим участием к моей судьбе, что поневоле заражаешься твоим оптимистическим настроением и вместе с Тобою опять начинаешь надеяться и мечтать о несбыточном будущем. Дай Бог, чтобы Твои надежды на мое скорое освобождение сбылись. Ты ближе к центру, иногда кое с кем приходится говорить и Тебе больше известно. Но не кажется ли Тебе, что судьба Твоего отца зависит от показаний политического барометра нашей страны? А тучи как будто опять сгущаются – Черчиль грозится и бряцает. Не отразится ли это на мне? Я всего боюсь. Тут у нас уже уже 2 месяца как была поднята кампания со стороны начальства об освобождении тех пересидчиков за которых будет ходатайство производства как о лучших работниках. И я попал в этот список. Готовился со дня на день к освобождению. Говорили что вот-вот свершится. И так в этом громадном нервном возбуждении прошло два месяца, а воз и ныне там. Ох как изматывает это ожидание, этот переход от надежды к отчаянию!! Главное, что и до сих пор об этом говорят, что это должно совершиться, так что искорка надежды теплится где то под спудом. Такие освобождения делались и до сих пор и год и 2 и 3 тому назад. Начальнику Дальстроя дано право и своей властью освобождать пересидчиков за хорошие производ. показатели с условием закрепления их за Дальстроем. Но это право почти не использовалось и если иногда освобождали то это были единицы, вокруг которых поднимали большой шум и вся эта мера имела лишь символическое значение. Из многих сотен представленных освобождали лишь 2-3 человек и почти никто из нас не замечал этого. Могу ли я после этого надеяться, что попаду в число счастливцев?! Я часто думаю о том, что Ты пишешь, а именно о том, что весной этого года должен быть решен вопрос в целом о "пересидчиках". Это естественно и весьма вероятно, что этот вопрос должен быть скоро как то решен. Весь вопрос в том в каком году будет эта радостная весна и доживу ли я до нее. Но ничего ведь другого мне не остается кроме одного совета – "ждать". Я жду. Видно, что никто мне в этом вопросе помочь не может. Прихожу к выводу, что "для очистки совести" пожалуй мне остается написать официальные ходатайства-просьбы: 1) в Президиум Верховного Совета 2) в Верховный суд или Верховному прокурору 3) Министру Внутренних Дел. Наперед знаю, что из этого ничего не выйдет, но может быть это следует сделать для очистки совести, чтобы сознавать, что сделано все от меня зависящее. Посоветуйся, если кто либо есть, с друзьями своими. Кстати кто такой "дядя Митя" как его фамилия? <Дмитрий Павлович Кирик, друг детства жены А.А., минчанин, иногда бывавший в Москве>.
Кроме заключения меня сильно беспокоит и само место жительства. Климат и особенно отсутствие овощей и фруктов (то есть витаминов) свели мое здоровье почти к нулю. У меня сильный порок сердца и цынга – две болезни, которые можно хоть немного облегчить южным климатом. И вот эти болезни возможно также помогут мне выбраться отсюда. Правда они не дадут мне свободы, но возможно что меня отправят "на материк" в другой лагерь, где будет хоть легче дышать, где пройдет цынга и вялость, где письма до Вас будут доходить не в 3 месяца, а самое большее в 2 недели, где между нами не будет замерзающего моря. В прошлом году отправили в 3 приема таких же больных как я. Моя очередь была в декабре. Но я отказался поехать, так как боялся пускаться в дорогу по морю зимой. В Охотском море в это время бури и штормы. Будь я вольный дело другое, а то болтайся 12-14 дней по морю беспомощный, полуголодный, а потом по этапам и пересылкам. Надеюсь что в списках подлежащих отправке я есть и сейчас и, как навигация опять откроется, меня могут отправить на "материк" (так у нас называют все места кроме Колымы). Там мне конечно будет хуже, так как уже придется работать не по своей специальности, а на общих работах и хлеба будут давать меньше. Но зато там будет теплее, там будет вдоволь овощей, там легче и быстрее можно с вами связаться и главное уже выйду из ведения Дальстроя. Вот Элечка и эта перспектива является для меня вполне реальной, если не освободят до этого времени. Если это случится, то попрошу товарища дать Тебе срочную телеграмму "уехал материк". Обычно отправляют в бухту Находка, в 80 килом. от Владивостока по железной дороге. Новый адрес уже сам сообщу Тебе.
Теперь по существу Твоего письма. Настроение у Тебя действительно весьма оптимистическое. Оно и меня настроило на радостный и мечтательный лад. В моем положении, только в мечтах и заключается жизнь! Ты мечтаешь о том, что может быть будет после моего освобождения. Как будто этот основной вопрос уже решен или вот-вот должен решиться. Но Элечка это не так. Может быть придется еще долго ждать; может быть мне еще придется умереть, что и могилы моей не сыщешь. А может быть что Вам придется еще постучаться в офиц. учреждения, чтобы Вашего папу вернуть к жизни. В последнем случае Вам пожалуй надо действовать только официально или через НКВД или Генерального Прокурора или Верховный Совет. Сейчас ставить вопрос о том, что будет после освобождения – это значит "делить шкуру неубитого медведя". Но я согласен и на это. Ведь приятно принять мечту за действительность. 1 вопрос где жить? Я сам не хотел бы жить в Москве. Здесь все напоминало бы мне о прошлом. Здесь жизнь очень нервная, беспокойная. Мне хотелось бы жить там, где спокойнее, где тепло, климат подходящий, фруктов, овощей много, где жизнь дешевая и можно притти в себя, поправить здоровье мне, маме и Светке. Мы ведь все так истрепались, исстрадались. Такими местами могут быть южные районы; южнее Москвы. К месту я предъявил бы только требование, чтобы это было не деревней, а городом где есть 10летка (для Светки), чтобы недалеко был культурный центр с высшими и средними учебными заведениями. Последнее условие я выдвигаю в расчете на то, чтобы Светке устроиться в ВУЗ после 10летки (так как возврат в Москву сомнителен). Кроме этого я все мечтаю, что мне рано или поздно удастся, все таки удастся устроиться на педагогическую или учебную работу во ВТУЗ'е или Техникуме, а еще лучше на научно исследовательскую работу. Такие "возможные" места если на карте возьмешь крупные центры на Юге или Юго Западе (от Москвы) например Самара, Саратов, Воронеж, Ростов на Дону, Новочеркасск, Харьков, Брянск, Киев, Днепропетровск, Одесса, Львов и проведешь окружность радиусом 80-120 километр. Как видишь это не обязательно столица или областные центры – главное, чтобы там можно было найти работу. А это тоже не легкий вопрос. Не забывай, что я запачкан и не так охотно меня возьмут. На какую работу я был бы пригоден? 1) на преподавательскую или учебную работу 2) в какой нибудь исследов. Институт 3) в лабораторию на заводе или Институте 4) на производство по специальности, т.е. теплотехнике (на паровозный, котельный, локомобильный, турбинный завод, на электростанцию или заводским механиком, на железн. дорогу, по холодильному делу и проч.
Все это желательно, но мне выбирать не приходится. Соглашусь на что угодно вплоть до табельщика, сторожа, лишь бы можно было прожить и воспитать Светку, вывести ее в люди.
У Вас есть кой какие знакомые, может быть они могут помочь устроиться (скажем тот же дядя Митя) или можно обратиться с официальным ходатайством к какому нибудь большому человеку, стоящему во главе какого либо министерства. Из опубликованного списка министров я знаю и меня знает только один. Это министр транспортного машиностроения Малышев Вячеслав Александрович. Он учился у нас, был Директором Коломенского Завода. он как раз стоит во главе министерства, которое по моей специальности. У него должна быть всякая работа: и ВТУЗы и Техникумы и лаборатории и производство. И места есть подходящие – это Таганрог (у Азовского моря) и Ворошиловград (Луганск) и Бежица (около Брянска и Людиново)
Но возможно, что у вас есть знакомые поменьше чином, которые могут помочь устроиться. Я далек от жизни, особенно послевоенной экономики. вам виднее – поручаю свою судьбу на твои руки. Как Ты решишь и куда решишь пусть так и будет. Главное бы освободиться, до этого нечего и думать о месте работы. Но к этому надо быть готовым. Ведь может случиться, что мне надо будет заявить куда хочу ехать, куда выписать билет (проезд к месту жительства должен быть бесплатным). Я себе представляю как приеду в новый город, никого не знаю, все смотрят подозрительно и настороженно, остановиться и переночевать негде; гоняют с места на место, чтобы сплавить. Другое дело, если буду знать куда ехать, если будет рекомендательное письмо, а еще лучше если на руках будет путевка – направление – вызов. Вот почему желательно, чтобы Вы в этом направлении что либо сделали, если можете конечно. Иногда маленькая записка, предварительный разговор может иметь решающее значение.
Но пока увы это только мечты – нет еще свободы. Ты пишешь, чтобы после освобождения заехать на 2 недели в Малаховку. Это опасно без разрешения. Другое дело проездом на сутки-двое с поезда на поезд. Если будет вызов из Треста или Министерства тогда дело другое. Поэтому нужно эти вопросы решить не дожидаясь личного свидания, с тем, чтобы я был информирован еще до выезда отсюда.
Твое предложение о продаже дачи. Благодарю Тебя за заботу обо мне. Но мне кажется, что с этим надо обождать. Сначала нужно устроиться на новой работе, чтобы узнать насколько прочна работа, освоиться с обстановкой жизни на новом месте, а потом уже решить вопрос о даче. Пока торопиться некуда, очень хорошо иметь дачу в резерве.
Насчет посылки денег? Думаю что у меня вряд ли хватит совести у Вас, голодающих просить материальной помощи. Только в самом крайнем случае, когда выхода действительно не будет, решусь на этот шаг. Пока же об этом и не думайте.
Вот кажется все по Твоему письму.
Большое, большое Тебе спасибо, за такое письмо. Побольше и почаще получать такие письма, тогда еще жить можно – хотя бы в мире грез и фантазий.
Ничего не знаю про Твою учебу? не знаю даже к чему Ты готовишься. Сейчас читаю биологию: Лункевич "Основы жизни". Вижу что это наука прямо необъятная, тут нужна какая то более узкая специализация. Что же Ты выбрала?
Целую Тебя, Светку и Маму
крепко крепко Твой Папа
Привет бабушке, Саше. Не забывайте меня!! Светке написал отдельное письмо, также и Маме только по адресу: Каланчевская 49 кв 23

А.А. Цибарт. Страница письма      А.А. Цибарт. Страница письма
А.А. Цибарт. Страница письма      А.А. Цибарт. Страница письма
А.А. Цибарт. Страница письма      А.А. Цибарт. Страница письма

 

А.А. Цибарт и судьба его семьи

Следующая информация об А.А. – вполне «домашняя», но думаю, что и она может представлять какой-то общий интерес…

Адольф Августович Цибарт – из «польских немцев», в Польше осталась его семья, брат Бруно (Бруно гостил в Москве у А.А. в его бытность ректором МММИ) и сестра (помню ее подарки – долго висевшие у нас настенные коврики с изображениями гномов, по черному фону, очень искусные и интересные). В Польше, в Лодзи, А.А. получил среднее техническое образование (до МВТУ) – окончил мануфактурное промышленное училище, по специальности техника-текстильщика. Его родной язык, точнее родные языки – немецкий (говорил по-немецки с детьми), и, разумеется, польский и русский. Знал также французский и английский. В МММИ недолго занималась немецким и жена Адольфа Августовича Мария Иосифовна.

Какую роль А.А. играл в ВКП(б), кроме хозяйственной и административной работы, при каких обстоятельствах вступил в марте (или феврале) 1917 г., т.е. еще до революции, в РСДРП, знаю только из внешних источников. Вообще, вся биография А.А. мне представляется историей крупного ранне-советского, «плоть от плоти», но уже профессионально квалифицированного промышленного деятеля, с энтузиазмом стремившегося в тех условиях приносить и приносившего пользу, имевшая свою закономерную трагическую развязку. Не мое дело давать деятельности А.А. Цибарта оценки, я для этого и не компетентен, но одно кажется несомненным: он всегда стремился осуществить лучшее из возможного в тех обстоятельствах, какие были, и как правило ему это удавалось блестяще.
 

Мария Иосифовна Цибарт, дев. фам. Сыч, 1936 г.

Мария Иосифовна Цибарт

 :
Со своей будущей супругой, Марией Иосифовной (дев. фам. Сыч; мать – Зинаида, по первому мужу Шарий, в дев. Кругликова) – А.А. познакомился в Минске до 1923 года, когда ему было 30, она на 10 лет моложе его. В это время, как я уже сказал, он занимал какой-то видный пост (точнее: был председателем Белорусского ВСНХ и пр.), она служила кем-то вроде секретарши. Наверное, женитьба на М.И. может рассматриваться как довольно смелый или по меньшей мере независимый шаг для деятеля-коммуниста – ее старший брат Николай был расстрелян без суда за переход польской границы. (Ее отец – поляк, брат в Польше учился по какой-то ремесленной специальности и возвращался домой, когда его и застиг этот указ. Ночью того дня, как рассказала однажды М.И., ей привиделся сон – этот ее любимый брат прислал ей из Польши завернутый подарок, им оказалось черное платье, которое под ее руками превратилось в труху; а утром постучали в окно и сообщили о расстреле. Семья побежала в лес, где это произошло, и застала уже только ужасные следы убийства.) «Неблагонадежным» был и отец М.И. – Иосиф Игнатьевич, правоверный и даже фанатичный католик, ходивший защищать минский костел, как бабушка говорила, «с топором», к тому же из дворян (правда, обедневших, неграмотный, столяр-краснодеревщик). Женился на матери М.И., православной и к тому же имевшей уже детей, очень поздно, для чего запрашивал разрешения папы римского. Ежедневно посещал он московский костел и проживая в доме А.А. и М.И., и вел какие-то дискуссии с А.А. Умер в возрасте за 90 лет, увидев сон, где предвещалась его кончина, и предупредив утром детей, чтобы не задерживались на работе. Единственная его фотокарточка показалась НКВДшникам подозрительной, ее во время обыска и ареста А.А. забрали.

Открытка 1935

Когда начались повальные аресты, и в Доме специалистов «доме с гастрономом» на ул. Чкалова, 23, где жил в то время А.А. с семьей, люди не могли спать, вслушиваясь по ночам в звук лифта – на каком этаже остановится (как это слово в слово, как говорила бабушка, описано у Солженицына), и в итоге кто был арестован, а кто уехал («остался один Ойстрах»), А.А. успокаивал жену и дочь, мол, или действительно за арестованным была какая-то вина, или «разберутся» и выпустят. Возможно, он сам в этом и сомневался, но, во всяком случае, когда арестовали и уводили ночью его самого, его последние слова, обращенные к жене, были – «не волнуйся, я завтра вернусь». – До ареста А.А. ни он, ни М.И. не избегали семей арестованных, как-то помогали им (это бабушке запомнилось, наверное, особенно потому, что, когда был арестован сам А.А., большинство прежних хороших знакомых при виде М.И. перебегали на другую сторону улицы). А.А. как-то спросил М.И. в письме из лагеря – многие ли из прежних друзей еще помнят ее адрес?..

Впрочем, один бескорыстный друг у нее оставался всю жизнь – друг детства, минчанин Дмитрий Кирик, который раз в несколько лет бывал в Москве и непременно заходил к нам. О его помощи семье несколько раз упоминается в письмах А.А. Он был выпускник МАрхИ, художник, декоратор (его брат, тоже учившийся в Архитектурном, увековечен там на мраморной плите как погибший на фронте). Сам «дядя Митя» тоже сидел, затем из лагеря был выпущен на фронт, и однажды во время войны каким-то образом помог Марии Иосифовне, используя статус фронтовика и назвавшись ее братом; это было необычайно смело, поскольку та была женой «врага народа» и сам он тоже рисковал вернуться в лагерь. Смотря на жизнь Марии Иосифовны, он восклицал: «Мурка, ты десятижильная!». Когда в 1980-х из Минска пришло известие, что он умер, бабушка плакала.

Была и подруга, конечно не из прежнего окружения, рабочая-метростроевка Муся Флейшер. Ее физической силе удивлялась даже М.И., привыкшая к физическому труду. Дружила М.И. также с семьей директора гастронома (на Чкаловской?) Давида Ратнера (о нем чуть ниже).

Сама М.И. закончила лишь 8 классов гимназии, и потому, к сожалению, профессиональная сторона жизни А.А. была для нее скрыта. Во всяком случае, о каких-то неприятностях по работе или интригах, предшествовавших аресту А.А., М.И. не рассказывала. А они были. Как повествуется в очерках Волчкевича по истории МВТУ, уже в марте 1937 года, за восемь-девять месяцев до ареста, институтская газета обвиняет А.А., директора института, в «подхалимстве» перед «вредителем» Петровским (арестованным 11 марта и расстрелянным еще до ареста А.А.) – редактором журнала, в котором он регулярно публиковал свои заметки о жизни института. По сообщению институтской газеты «Ударник» (13 января 1938), некоторые члены парткома и после марта 1937 г., времени начала политической кампании против А.А., продолжали встречаться с «гнусным вредителем, пробравшимся к руководству институтом» в семейной обстановке. Незадолго до ареста А.А. исключают из ВКП(б), что однозначно указывало на худший исход. Но Марии Иосифовне, похоже, ничего об этом не было известно, – что говорит о характере А.А. – Помнятся рассказы бабушки о совместных с А.А. поездках в дом отдыха для сотрудников и студентов МММИ в Ермоловске, времяпрепровождение там было для нее вполне беспечным. – Тут, кстати. – А.А. и М.И. помогали многим, и родным и чужим людям, и одна женщина из Ермоловска (тогда уже Леселидзе), в судьбе которой А.А. принял какое-то доброе участие, жила у нас где-то в году 1965-м! (К сожалению, не помню, в чем состояла драма той женщины; кажется, она была тогда ребенком и осталась по каким-то причинам без родителей.)

До назначения ректором, А.А. был в т.ч. директором Илецкого солевого треста в Оренбурге. Там в декабре 1923 года родилась его первая дочь Эльфрида Леокадия – в том же месяце, 12-го числа, когда А.А. и М.И. прибыли в Оренбург. Представляю себе, сколь трудным для беременной М.И. был этот переезд из Москвы в Оренбург, но точно знаю, что это было ее собственным решением. – Мелочь: оклад А.А. был в то время ограничен «партмаксимумом» и он подрабатывал писанием заметок, наверняка – на производственные темы, и еще, как говорила М.И., фельетонов. (В Оренбургской газете «Смычка», в подшивке за август 1925 г., выложенной Оренбургской библиотекой им. Крупской в интернет, я даже нашел крошечную критическую заметку за подписью «дядя Адя». Также «подозрительными» мне кажутся псевдоним «Приезжий», хроники научных открытий и пр.) Илецк, тогда Илецкая защита, находится в 70 км от Оренбурга, но какие-то смутные упоминания бабушки о тружениках соляного рудника были. Как я понимаю, это были заключенные. А в книге: Н. Секерж. Илецкая защита. Чкалов, Огиз 1941, на стр. 45 написано: «На окраине Илецкой защиты, неподалеку от построек соляного рудника, в 1924 году зародился маленький больничный городок». Думаю, Цибарт имеет к этому прямое отношение – чего ради было строить больницу рядом с рудником, если не для заключенных – упомянуть же его в этой книге прямо нельзя было, поскольку на тот момент Цибарт числился «врагом народа».

народный комиссариат путей сообщения

Младшая дочь, Светлана, родилась через девять лет, в Москве.

Судя по дневнику А.А., возвращенному мне архивом ФСБ в 2016 г., отношения супругов не были совсем уж безоблачными – но, во всяком случае, другими воспоминаниями, если они и были, взрослые с нами не делились. Несмотря на занятость (уезжал рано, приезжал обедать на ведомственной машине, обязательно спал 15 минут и снова уезжал до ночи; к слову, кроме машины, ему полагалось и личное оружие – револьвер), – он был заботливым, а также удивительно терпимым и покладистым супругом, добродушно терпел разные шутливые «притеснения» своей молодой красавицы жены. (Например, как-то на групповой экскурсии в горы М.И., устав от своих туфель на высоком каблучке, предложила А.А. поменяться с ней обувью, что «Ацек» и исполнил, – и другое в этом роде. – Прошу меня извинить за столь пустяковое сообщение.) – В театры, на концерты и пр. М.И. ходила с кем-то из общих знакомых (это могли быть и студенты), – А.А. было некогда, а если удавалось его вытащить в театр, то он там засыпал. Для отдыха он предпочитал решать математические задачи. – В это время была у М.И. в числе подруг одна актриса, кажется, ее звали Ирина Семеновна Павиль; М.И. восхищал ее веселый нрав, необыкновенная красота («точеная фигурка») и спортивность, способность делать разные акробатические трюки. – Многолюдные домашние приемы устраивались регулярно, видно, в этом была какая-то организационная необходимость. Были, в частности, какие-то ученые немецкие гости института, поразившие М.И. тем, что, не притронувшись к ее угощениям, каждый вытащил из портфеля и ел принесенный с собой бутерброд. – Но никаких домработниц у А.А. никогда не было, М.И. все любила делать сама. – По выходным А.А. рассказывал дочерям сказки «с продолжением», устраивал «кучу-малу» с приходившими к дочерям детьми и т.д. – Любил собак – овчарок умницу Леди и сердитого Фрица.

Здесь надо сказать, что М.И. была жизнью отнюдь не избалована (о трагедии с братом я уже упомянул), с детства она привыкла к постоянному труду. Была А.А. другом и помощником, всегда следовала за ним во все трудные (климатически, например) командировки, вообще была человеком долга, любила, как она говорила, слово «надо». Она вызывала невольное, какое-то рефлекторное уважение к себе. Кроме самых близких друзей, никто не обращался к ней иначе, как по имени-отчеству – Мария Иосифовна, так что все дети даже думали, что ее зовут «Марёсина»... Кроме того, она была на редкость вынослива и физически сильна – что помогло ей выжить и вырастить детей, в последовавших после ареста А.А. мытарствах. Все эти мытарства описывать здесь, конечно, не место, но кое-что относится и к А.А.

Имущество А.А. конфисковано не было, и семье осталась дача в Малаховке (то есть эту дачу через некоторое время, почему-то разгромленную, вернули). Из квартиры, как я понимаю, семью предполагалось выселить; однажды в присутствии М.И. комнаты, как рассказывала М.И., осматривал полярник Папанин, и, как я теперь думаю, не поняв обстановки, спросил у сопровождавшего его домуправа: «а кто здесь жил?» – и тут она, не выдержав, устроила ему разнос. – Затем в квартиру подселили семью некоего М., «инженера-зверя», фамилию которого я слишком хорошо помню, т.к. о нем бабушка, мама и тетя вспоминали часто. Этот М. устроил им настоящую травлю, как семье «врага народа», а в конце концов, при попытке разъехаться с ним, путем каких-то мошеннических махинаций вовсе выселил из квартиры «без предоставления жилплощади», то есть в самом буквальном смысле лишив крова над головой. Мебель была выставлена на улицу, а М.И. заявлено, что если до вечера того же дня она не уберет ее, это будет рассматриваться как антисоветская агитация (и М.И. всю жизнь хранила благодарность директору гастронома Давиду Ратнеру, распорядившемуся спрятать эту мебель в магазинский подвал)… Они жили то там, то там, в конце концов им предоставили комнату в ужасном деревянном, невероятной длины бараке. (Этот барак на Каланчевке я помню. В нем еще долгое время жила с мужем тетя Света, дочь А.А., и я году в 1958-м, когда мне было четыре, провел у них недели две. К счастью, к этому времени оттуда уже куда-то отбыл тиранивший всех его обитателей молодой бандит – по имени, конечно, Ляля.) А.А. спрашивал М.И. в письмах из лагеря – с ее слов: «почему ты меняешь квартиры?». – У А.А. также была очень большая и ценная библиотека (в которой, как запомнила М.И., А.А. знал точное место каждой книжки; моя мать помнила из этой библиотеки не только Шиллера, Гете, Диккенса, Метерлинка и др., но и не вполне угодных советской власти дореволюционных авторов, напр. Апухтина); так вот, А.А. также советовал в этих письмах – «продавай книги и корми детей». Однако во время обыска эти книжки вываливали с полок на пол, топали по ним в сапогах, а после того, как забрали А.А., увезли, набив ими отдельный грузовик, и книги. Вернуть М.И. библиотеку было отказано – потому, как объяснили, что «не составлялась опись». Единственный материальный знак директорства Цибарта в МММИ, оставшийся в семье – это бронзовый бюст Мефистофеля с выгравированной надписью: «А.А. Цибарт. В знак пятилетней работы от В.Р. и Н.П. 1930–35 г.» Кому могли принадлежать эти инициалы, я пока не установил.

На следующий после ночного ареста А.А. день, в школе, как рассказывала мама (Эльфрида Адольфовна), классная руководительница (или кто-то другой) при всех сорвала у нее пионерский галстук – с какими-то ужасными злобными комментариями, которых дословно не могу воспроизвести. Школой этой была «Радищевка» – та самая опытная школа при Наркомпросе, над которой вел шефство Бауманский институт – очевидно, событие было ожидаемо. Впрочем, как я теперь узнал, у директора школы З.Н. Гинзбург муж был расстрелян в 1937 г., также и сама она затем провела в лагере 8 лет, и воспоминания о ней остались только самые лучшие; как соотнести рассказ о сорванном галстуке и последнюю информацию, можно только строить предположения.

Долгое время после ареста А.А. Марию Иосифовну вызывали, каждый вторник, в какое-то место НКВД. Следователь клал перед собой на стол револьвер, и с матерными оскорблениями и угрозами расстрелять требовал от нее каких-то признаний. В конце концов она грохнула перед ним на стол стоявший там мраморный письменный прибор, с криком «расстреливай!». Вызовы прекратились.

Однажды, когда М.И. сидела за кассой в гастрономе, куда поступила работать после ареста А.А., к ней подошел какой-то незнакомый старик и обратился – «Мария Иосифовна!» В нем она с трудом узнала инженера, сотрудника А.А. (фамилия кончалась на «...овский»; К.И. Жебровский?), прежде молодого и сильного. Как выяснилось, он был отпущен с Лубянки; «меня там так чествовали и приветствовали, – были его слова, – что не оставили ни одного зуба».

Передачи (когда их разрешили) принимались где-то во дворе Кузнецкого моста, и бабушка вспоминала, что только людьми с нечастой фамилией на букву «Ц» был набит весь двор так, что нельзя было пошевелиться, «одни головы»…

Ходила она к Крупской – та, едва услышав, в чем дело, встала, принялась гладить ей плечи и говорить что-то вроде «что поделаешь» или «дорогая моя, дорогая моя» – увы, не помню… Ходила к Маленкову (впрочем, за это сведение не ручаюсь, возможно, то был Захар Малинкович). – Обращались и к другим людям, не помню уже, каким.
 

Эльфрида Адольфовна Цибарт (Абелева)Светлана Адольфовна Цибарт (Пешехонова)
ЭльфридаСветлана

 
М.И., с ее 8-ю классами женской гимназии, не имела никакой специальности. Еще в 1936 г. был репрессирован ее брат (Александр Шарий), его жена впала в помешательство, к ней приходилось до самой ее смерти ездить в Белые столбы, а сын Костя, очень озорной и трудный мальчик, на несколько лет срока заключения Александра «достался» М.И. (Его она отказалась, несмотря на давление какой-то комиссии, отдать в детдом. Об этом вспоминали так: пришла какая-то чванливая женщина с бумагами, озирала стены и потолки, и протяжно спросила: а что-о он у вас тут е-ест? – на что мать Марии Иосифовны отрезала: «марципаны!» И ответ этот почему-то комиссию удовлетворил.) Также на руках М.И. осталась упомянутая престарелая мать, которую позже, из-за громкого стука участкового милиционера, разбил паралич... Жил, несмотря ни на что, и подобранный детьми воробей Тива, на «Тиву» откликавшийся «тив!» и забиравшийся к М.И. в пучок. – Как жене «врага народа», Марии Иосифовне, поменяв множество работ – в т.ч. официантки, от чего она вынуждена была отказаться из-за приставаний клиентов – пришлось трудиться на самых невыгодных условиях (в каком-то большом гастрономе, не знаю на Чкаловской ли, сутки на работе и только сутки отдыха, вместо положенных трех). Оформлена она была, по той же причине, не совсем официально, так что при появлении любого начальства директор начинал громко петь с лестницы «раскинулось море широ-око!» и она скрывалась. В ее обязанностях было сосчитать выручку, составить общий отчет за сутки и сдать деньги инкассаторам; подпись под ведомостью ей было поставить трудно, поскольку правая рука после ареста мужа начала трястись, так что ее приходилось прижимать к столу левой, и развитие этой болезни грозило потерей работы; опасность представляло и ночное сидение за деньгами в полном одиночестве (ни о какой охране я не слышал), и ночной прием инкассаторов, т.к. вместо них вполне могли оказаться и бандиты, и ночное пешее возвращение с работы домой. Началась война. Как я уже говорил, зимой 1943–1944 подселенный в квартиру жулик умудрился вовсе выселить их из квартиры, и жили в бараке. Однажды ночью, когда бабушка возвращалась с работы, неся в сумке наломанные дощечки от магазинской тары (отапливались тогда буржуйкой), на нее напал сзади какой-то здоровенный парень, видимо думая, что в сумке еда, и вцепился в эту сумку; бабушка так хлопнула его этой же увесистой сумкой по ноге, что тот просил у «тетеньки» прощения и уверял, что «пошутил»... Курила – самые дешевые папиросы «Север» (при мне они стоили 14 копеек, тогда как «Беломор» аж 21, и этого она себе не позволяла). Подрабатывали шитьем, и т.д. Вспоминаю, что летом по воскресеньям все работники гастронома в обязательном порядке выезжали на сбор крапивы, которая затем и продавалась. Отоварить карточку банкой американской тушенки (сплошной драгоценный тогда жир, обложенный почему-то дубовыми листьями, из ложки которого получался бульон) почиталось за счастье, вообще же за мясо шла и селедка. Рассказывали и о тушении «зажигалок» на крышах (один из корпусов университета, где этим занималась дочь Эльфрида, на ее глазах сгорел), о работах по обороне Москвы, противотанковых «ежах» на улицах, прожекторах, вылавливавших в ночном небе бомбардировщики и пр., а также о пленных немцах, на которых было страшно смотреть и которых жители подкармливали; один из них получил от М.И. кусок хлеба, постучав в окно и сказав (заранее) «спасибо». Каждый свой рассказ о той кошмарной жизни бабушка сопровождала констатацией «и – улыбались...». Понятно, что это ее удивляло – ведь трое детей (включая племянника), престарелая мать и статус жены «врага народа» – ситуация тяжелая даже по тем временам. – Испытывала на себе семья, нелепым образом, даже антисемитизм: так, однажды в каком-то официальном органе Марии Иосифовне в чем-то было демонстративно отказано, причем обращались к ней «г‑гажданка Цибéгт». Впрочем ясно, что ссылаться на немецкое происхождение фамилии не приходилось. – От мужа и отца нигде и никогда не отрекались; когда, особенно во время войны, дочерей А.А. спрашивали – «почему у вас отчество Адольфовна», – те отвечали: «потому что моего папу звали Адольф». – Замуж М.И. не выходила. Однако обеим дочерям М.И. дала высшее образование – о том, чтобы сразу после школы дети, вопреки желанию учиться дальше, начинали зарабатывать и помогали семье выживать, М.И. не помышляла. Во время войны, к удивлению сотрудниц М.И., обнадеживавших ее, что скоро старшая «пойдет работать», Эля сдала экстерном 10-летку и поступила в университет, и А.А. был особенно благодарен за это М.И. Не раз в своих письмах он ободряет М.И. и выражает беспокойство, не пришлось ли дочерям бросать учебу: Эле вуз, Свете 10-летку. Затем поступила и Света, причем не сразу определилась с призванием, а до того проучилась год в каком-то другом вузе... Неутомимо помогала М.И. всей родне и всем нам и в более благополучные времена.

К несчастью, Марии Иосифовне пришлось пережить свою младшую дочь, Светлану, умершую от остановки сердца в 43 года.
 

Кулешов к М.И. Цибарт

 
Хотелось бы добавить еще вот что. Все в нашей семье надеялись, что Адольф Августович, хоть и не вернулся, но не погиб. После прочтения тех писем, которые нашлись после смерти дочерей А.А. (см. выше), становится понятно, что обстоятельства, включая невозможность возвращения в Москву, интригу НКВД и проч., вполне могли склонить его и к тому, чтобы остаться где-то "на материке". Я помню, как однажды в середине или конце 60-х, мы тогда были на даче (оставшейся от А.А.), вся семья была в сборе и тетя Света (Светлана Адольфовна) вдруг сообщила, что заметила за калиткой какого-то старика, который там долго стоял и внимательно приглядывался ко всем, кто был на участке, и был очень похож на отца! Новость была встречена с большой заинтересованностью и дочерью Эльфридой, разумеется и нами, внуками. Ее долго и с энтузиазмом обсуждали, строили версии, каким образом он мог остаться жив. Бабушка отнеслась к новости чуть более сдержанно, мне это запомнилось, потому что тогда меня это несколько удивило...

Умерла М.И. Цибарт в 1988 году.
 

внук А.А. Цибарта Женя

Эльфрида Адольфовна, Мария Иосифовна, внук Женя
 

внук А.А. Цибарта Леша

Светлана Адольфовна, внук Леша
Другие фотографии Светланы Цибарт (Пешехоновой)
 

Старшая дочь А.А. – Эльфрида Леокадия Адольфовна Цибарт, в замужестве Абелева. Род. 12 декабря 1923 г., ум. 25 января 1996 г. Окончила биологический факультет МГУ, известный генетик. (Разгром генетики – очередной удар, который ей довелось пережить.) Муж Гарри Израилевич – иммунолог, академик РАН. Ее два сына – Абелев Евгений Гарриевич, геодезист, и Александр Гарриевич – архитектор, литератор.

Младшая дочь – Светлана Адольфовна Цибарт, в зам. Пешехонова. Род. 24 апреля 1933, умерла в 1977 году (задолго до смерти М.И. …). Окончила юридический факультет МГУ, нар. судья. Муж, Алексей Борисович – юрист, прокурор. Сын – Алексей Алексеевич Пешехонов, окончил исторический ф-т МГУ, работает на ТВ.

Есть, разумеется, у А.А. правнуки. Есть праправнук: сын Марии Евгеньевны Иван.

 

А.А. Цибарт. Фотографии из семейного архива

Адольф Цибарт, студент ИмМТУ

Адольф Цибарт – студент ИмМТУ (1910?)

Адольф Августович Цибарт

А.А. Цибарт

А. Цибарт, 1920-е гг., Данциг

А.А. Цибарт. 1920-е гг., Данциг

Цибарт Адольф Августович

А.А. Цибарт

Цибарт Адольф Августович

А.А. Цибарт

А. Цибарт с супругой, Оренбург 1923-1925

А. Цибарт с супругой Марией Иосифовной. 1923-1925 гг., Оренбург

Цибарт Адольф Августович с женой Марией Иосифовной

А.А. Цибарт c супругой Марией Иосифовной

Цибарт Адольф Августович

А.А. Цибарт

Цибарт Адольф Августович

Слева направо:
(?); В.В. Балабин, зам. дир. по учебной части МММИ; Ф.А. Яковлев, зам. дир. по админ.-хоз. части МММИ;
А.А. Цибарт, директор МММИ; (?)

Цибарт Адольф Августович

А.А. Цибарт. В кабинете

Цибарт Адольф Августович

А.А. Цибарт. В кабинете

Цибарт А.А. и М.И.      Цибарт А.А. и М.И.

С супругой

Цибарт Адольф Августович c дочерью Элей

Со старшей дочерью Элей

Цибарт Адольф Августович с дочерьми Элей и Светой

С дочерьми Элей (справа) и Светой

Цибарт Адольф Августович с дочерью Светой

С младшей дочерью Светой

Цибарт Адольф Августович

А.А. Цибарт

Цибарт Адольф Августович

 

•  На главную страницу сайта (Александр Круглов...)
•  На страницу Памяти Э.А. Абелевой
•  К Очерку 25 Волчкевича по истории МВТУ им. Баумана (об А.А. Цибарте в МММИ) Рейтинг@Mail.ru

Рейтинг@Mail.ru