🔧

Failed to load site

We apologize for the temporary inconvenience. Please try to reload the page.
You can always check the current server status in the Telegram community chat.

Reload page

503

Подумалось, что…

Александр Круглов (Абелев). Афоризмы, мысли, эссе

Подумалось, что...

Одно дело – излагать свои мысли ясно, несколько иное – делать их «понятными для дураков», и уж совсем другое – сочинять что-то, рассчитанное на дурака, то есть дурацкое.

«Излагать свои мысли ясно» – в первую очередь значит: продвигаясь к выводам, излагать их последовательно, не пропуская важных звеньев доказательства и не зацикливаясь на второстепенном.
Это искусство особое. Ибо пути, которыми мы приходим к своим выводам, прямыми не бывают: и то, зачем нам так нужна была искомая истина, и то, какие собственные предрассудки нам пришлось ради нее преодолеть – бывает нам слишком важно для того, чтобы умолчать о том перед слушателем. Но, насколько нам самим бывают важны эти перипетии поиска, настолько они могут оказаться излишними для других – имеющих и собственные заинтересованности и собственные предрассудки. Им, вероятнее всего, будут важнее пути логики, в которых от каждого А к каждому В и от В к С будут вести только прямые – кратчайшие расстояния.
…Но и сказанное не вполне справедливо. «Вероятнее», но не обязательно. Ведь если мы разделяем те самые предрассудки и заинтересованности, что и у людей, которым мы растолковываем свою мысль – то, как раз, бываем понятны им особенно. Это называется, например, так: «принадлежать своему времени». Кто в наибольшей степени ему «принадлежит», бывает «понятен душе» человека своего времени; он понятен эмоционально, а не чисто логически – а это дорогого стоит… Пусть часто оказывается, что по прошествии данного времени самый любимый властитель умов, выразитель дум, становится как раз особенно непонятным, и даже не просто темным (путаным, сбивчивым и т.д.) – а странным, даже нелепым, – но ведь это уже потом…

Искусство быть понятным состоит в умении быть логичным и притом не забывать демонстрировать слушателю, чем именно ваши выводы и опровержения могут быть интересны ему самому.

«Кто ясно мыслит, тот ясно излагает».
Что значит «ясно мыслить»? Мыслить и значит – выбираться из темноты. Мысль проясняет темное, с него и должна начать; она не может быть с самого начала «ясной»! Тем паче, что самыми темными оказываются как правило представления привычные, так что именно стремящаяся к свету мысль, для немыслящих-то, все и затемняет.
(Чтобы выйти к простому представлению о Земле-шаре, необходимо продемонстрировать, что простейшее представление о верхе и низе есть на самом деле предельно темное. Ясно мыслящий, для обывателя, наводит только тень на плетень.)
Может быть, приведенный афоризм значит: «Кто хорошо понимает то, что говорит, излагает всегда ясно»? Но и с этим тоже трудно согласиться. Если понятное изложение безусловно свидетельствует и понимании излагающим предмета, то, напротив, даже полнейшее понимание предмета еще не гарантирует понятного изложения. Искусство быть последовательным (синоним: ясным) требует постоянного самоотчета в том, что на данном этапе объяснения уже ясно и что еще не ясно; когда вам «все ясно», целое уже не разворачивается в эту цепочку, ее приходится особо реконструировать. – Затем, важно, фигурально выражаясь, чтобы говорящий и слушающий изъяснялись на одном языке: чтобы их волновало одно и то же. У оригинальных умов, понятно, с этим бывают особые сложности, которые разбирать здесь не место.
Единственное толкование, с которым можно согласиться: «кто мыслит по-настоящему, искренне, тот именно и стремится к ясности – не к чему иному. А об этом вернее всего можно судить по манере его изложения».

Выражение «Сделать изложение понятным "для дураков"» – если толковать его в лучшем смысле – может значить либо: предельно «разжевать» изложение, не опуская никаких звеньев в доказательствах, – либо же оно имеет в виду все-таки не дураков, а только непосвященных, – непосвященных в ход тех исследований, выводы коих намереваются изложить. Если желать, чтобы излагаемое дошло до непосвященного в дело слушателя вовсе без потерь, это требование предполагает необходимость «дообразовать» его до нужного уровня.
Такая задача далеко не всегда разрешима, и потому она сводится к чаще всего к расшифровке специальных терминов (кстати, если без таковых вообще можно обойтись, то и лучше обойтись), а главное и худшее – к опущению доказательств. Тот, к кому обращается такая речь, сможет лишь принять ваши выводы к сведению – то есть принять к сведению, что вы пришли к таким-то выводам. Не получив возможности ни подтверждать, ни опровергать сказанное, он слишком мало выиграет от такого знания.

«Сделать (изложение) понятным для дураков»: может быть, говорить то, что нравится дуракам?.. Это ли достойная задача?..

* * *

Чаще всего верный ответ обнаруживает и то, что вопрос был поставлен неверно, и, таким образом, никогда спрашивающего вполне не удовлетворяет.

* * *

Разложить, скажем так, по двум полочкам то, что логичнее разложить по трем или более – значит не упростить дело, а запутать.

Неверное упрощение есть самое безнадежное заморачивание.

Примитивное паче сложного.

* * *

Истина, добро и красота достигаются трудно, и тем охотнее человек бежит от них в стадность: всякая коллективная установка мнит себя и над честностью, и над совестью, и над вкусом. Партийность гонит истину и добро, мода и стиль глумятся над красотой.

Гордость снобизма: сноб поднялся не просто над непосвященными, он – выше самих «истины, добра и красоты»!
Нет путей, каким жалкий соискатель мог бы стать равным снобу, кроме только выбора его кружка.

Апелляция к истине, добру или красоте самим по себе (а не моде в том, другом или третьем) – не comme il faut. Она сразу выдает того, кто не будет принадлежать ни к какому кругу и кому, соответственно, надо заблаговременно указать на дверь.

В союзе с правдой или здравым смыслом каждый равен богу… Но не снобу, потому что последний и над ними поставил стиль, или манерки своего кружка – «знаки отличия».

Со стадностью можно бороться лишь в одиночку. В абсолютном меньшинстве. – Иначе говоря, единственное, как можно бороться со стадностью – это не быть стадным.

* * *

Если многое очевидно дрянное, выплывающее под видом искусства, пользуется славой прекрасного – мы вправе предполагать, что многое истинно прекрасное остается совершенно непризнанным и неизвестным.

* * *

Эпоха салонного дебильства
1. «Постмодернизм» – или проще «сверхмодность», или суперснобизм. Тайные мечтания светских дебилов этим течением уловлены совершенно точно: надо наконец прямо отвергнуть самое идею смысла и объективной истины, и тогда свершится то, что уравняет дебила с нормальным культурным человеком и даже поставит его выше – культура превратится в пижонский треп, а достоинства созидателей культуры будут раздаваться светскими же дебилами, в соответствии с их симпатиями и ценностями. Философия, например, в короткий срок породит невиданную кучу терминов, каждый из которых будет выражать лишь тайную озлобленность людей, лишенных всякого интереса к истине (а только к снобистскому самоутверждению), против этой самой истины, как и их комплекс неполноценности перед теми, для кого она почему-то важна и свята. «Объективная истина – отважились они наконец заявить свое эпохальное открытие, – это идея духовных деспотов»: те, кто ею якобы дорожит, просто хотят навязывать всем одно какое-то мнение, мучить и унижать!.. Тираны, лицемеры, тоталитаристы!.. «Тираном», таким образом, оказывается всякая училка, указывающая хоть на 2х2=4! – покуда такого разоблачения не было сделано, всякий неспособный усвоить урок вынужден был делать обидные заключения лишь о собственных умственных возможностях… Овладение же терминами, выражающими принципиальную веру в пустоту – для чего будут издаваться пухлые словари – и будет означать философа. Что раньше называлось – точнее, что по существу есть – псевдоученая говорильня, занятие карьерных дураков – то и возведено в единственное назначение философии. О, великая победа светского хлыща!..
2. Искусство стало пиаром для пиара. Эта ситуация – воплощенная мечта, золотой сон салонного дебила. Все, что вообще тянет последнего к миру искусства – вся эта светская и рыночная суета – осталось и даже преумножилось: вернисажи, презентации, галереи, журнальная критика, ученые толки искусствоведов, сверкающие фолианты, различные несогласные кружки, кучки званых и множества недопущенных, «закрытые показы», богемные «кухни», заманчивое скабрезное закулисье, разбухающие тут и там сакральные имена, награды, частные коллекции, громкие грабежи, престижные аукционы, умопомрачительная лотерея цен и т.д. и т.д., – все есть! – и нет только самого искусства (оно наконец сгинуло, я сказал бы, в черной квадратной дыре). Профессиональное мастерство, значимые для души образы и живые чувства, в особенности же «чувства добрые» – вот что стало ненужно и даже смешно. Единственное изо всего эстетического арсенала, что еще требуется – это стиль, без коего ведь не различишь своих и чужих, почитаемое и презираемое; без нюха на стиль нет светского хлыща. Но и стиль здесь – не больше, чем принятая тут или там манера поведения участвующих в процессе псевдохудожников и псевдозрителей. Одним словом, из искусства устранено наконец само искусство, необходимость ощущать которое одна только и составляла для салонного дебила, среди этой захватывающей социальной жизни, неодолимую и унизительную проблему.

* * *

Спорить с волнами г-ну, конечно, не приходится, – зато оно живей откликается на течения и седлает всегда ту волну, что повыше.

* * *

Никто, как известно, не узнает себя в критике – кроме некоторых из тех, к которым эта критика относится меньше всего.
Почему так? – В каждом из нас умещаются начала всех достоинств и всех недостатков, и самомнение склоняет нас видеть в себе скорее достоинства, совестливость – скорее недостатки. Так что всякая критика, высказанная в общем виде, растревожит скорее совестливых, чем бессовестных виноватых.

Все плохое о нас – правда! – хотя, может быть, не со стороны тех, кто обвиняет.

* * *

Каждый по-своему прав! А особенно прав тот, кому пора морду бить.

* * *

«Взыскательная» публика подспудно и даже явно верит, что ее взгляды, оценки и вкусы должны определяться некими, уполномоченными на то, генералами от литературы и искусства, и, когда сталкивается с чем-то новым, не спрашивает себя: так ли? хорошо ли? нравится ли? – а: точно ли автор генерал? То есть: знаменит ли? или, для мнящих себя элитой: признан ли в том круге, к которому положено принадлежать? Соответственно: «надо» ли его читать (слушать, смотреть)?.. В самом деле: если кто-то берется вам приказывать, вы, прежде чем исполнять, поинтересуетесь – а какие у того погоны? Собственных мнений у этой публики нет – мнения попадают в нее наподобие директив, и потому вопрос о полномочиях отдающих директивы даже, для нее, разумен.

Большинство хочет быть как большинство. Этой цели перманентного самонивелирования служит, для обывателя, искусство – хотя истинная миссия искусства, казалось бы, прямо противоположная… Нынешнему обывателю уже не говорят: «посмотри, почитай, послушай то-то и то-то, это доставит тебе удовольствие», – а: «большинство это уже смотрит, слушает, читает, не зевай и ты»…

Подлинное искусство обращается к индивиду в человеке и растит личность, массовое – к массе и пестует обывателя.

* * *

«Чужую беду руками разведу…» – Ну, раз так, в случае своей беды – подумай, что бы ты посоветовал другому, и поступи соответственно.

* * *

«Плохой» человек, «хороший» человек? – Это, в значительной мере, вопрос того, с какой стороны вы к человеку подойдете – в каком отношении к нему вас поставила судьба. В отношении к одним он, может быть, добр и даже жертвен, к другим, он же – палач.

Любовь, «хорошее отношение» – это выборочная человечность. К кому-то вполне человечен был и Гитлер. К кому-то оказывается бесчеловечным даже признанный гуманист.

Если вы, на вашу беду, какой-нибудь вальдшнеп или заяц, вас может травить, пристрелить и добивать, под ваш жалобный крик, и причем единственно ради удовольствия это делать, даже тот, кого сочтут живой совестью человечества.

У тех, кем мы питаемся, есть-таки одна привилегия: не беспокоиться за наше здоровье, будущее наших детей и т.п.

Жалость есть любовь абсолютная, безотносительная.

Патриотизм – это выборочная нравственность.

* * *

Чего нельзя, того нельзя, даже если очень хочется.
Но – если неблагоразумно, но очень хочется, то – действительно – можно.

* * *

За неимением ни решимости, ни права утонуть до времени, каждый из нас цепляется и плывет на своей соломинке.

На следующую страницу
На предыдущую страницу
На главную страницу

Сайт управляется системой uCoz